Прощай, американское оружие! Как Европа выдавливает США из своего гособоронзаказа

Стратегическая автономия Европы остается ограниченной, так как она не может самостоятельно производить, модернизировать или применять ключевые системы вооружений без политического одобрения и технологической поддержки со стороны США.

Главный инструмент, которым США контролируют европейский ОПК, — режим Международных правил торговли оружием (ITAR). Изначально он должен был защищать права на технологии, но превратился в инструмент подавления конкурентов. Ключевой элемент этой системы — «правило сквозного контроля»: если вооружение или техника содержит хотя бы незначительный американский компонент, она попадает под контроль Вашингтона. Экспорт, модернизацию и даже перемещение такой техники внутри страны нужно согласовывать с Управлением по контролю за оборонной торговлей Госдепартамента США. На этом основании Штаты уже блокировали (1, 2) поставки французских спутников Falcon Eye в ОАЭ и ракет SCALP для истребителей Rafale в Египет.

Система, по которой США поставляют свои технологии другим странам, Foreign Military Sales (FMS),  стала излишне политизированной. Продавая такую технику, как истребители F-35 или комплексы ПВО Patriot, Штаты получают способность контролировать конфликт или дипломатический спор на любом уровне напряженности, лишая покупателя свободы маневра.

Еще один американский закон, Cloud Act, принятый в 2018 году, несет прямую угрозу суверенитету данных: он позволяет властям США получать доступ к информации на серверах американских компаний, даже если физически они находятся в Европе. Программное обеспечение (например, система ODINдля F-35) по контракту привязано к обновлениям из США. То есть теоретически Штаты могут ограничить использование оружия, прекратив поддержку ПО или поставку запчастей.

В итоге Германия и другие страны ЕС начали разрабатывать собственные модели контроля. Ответом на ITAR стали новые оборонные регламенты ЕС, заставляющие европейский бизнес полностью вычищать американские технологии из своих цепочек поставок. Пока для согласования лицензий европейские подрядчики вынуждены раскрывать американским контролирующим органам детальную техническую информацию о своих системах. А это создает риск доступа к коммерческим тайнам и дальнейшего промышленного шпионажа.

Бывает, что дело не в злом умысле или законодательстве США. Иногда американских боеприпасов просто не хватает, чтобы поставлять их еще и в ЕС. Показательный пример — кризис с поставками ракет Tomahawk. Из-за интенсивного расхода боеприпасов на Ближнем Востоке (больше тысячи единиц) США пригрозили заморозить немецкий заказ на 400 ракет и после переговоров пообещали возобновить его в августе. Германия осталась без обещанного оружия сдерживания, аналог которого будет доступен только в 2030 году.

Проблема также и в том, что у Европы нет достаточных возможностей в критических областях, без которых невозможно самостоятельное ведение войн высокой интенсивности. В космосе европейские армии критически зависят от американских систем навигации (GPS), связи (Starlink) и спутниковой разведки. В логистике есть острая нехватка военно-транспортных самолетов и заправщиков — их придется просить у США.

На американское вооружение приходится около 58% всех оборонных закупок европейских членов НАТО из-за пределов союза. Такая зависимость сильно ослабляет переговорные позиции Европы. США используют это в других спорах — например, на торговых переговорах. Есть и другой эффект: огромные деньги уходят американским подрядчикам — вместо того, чтобы поддержать европейскую оборонку. 

Зависимость Европы от американского оружия выглядит еще масштабнее, если учесть, что страны Евросоюза направляют на закупки из третьих стран до 78% всех своих оборонных бюджетов, отдавая остальную долю внешнего импорта поставщикам из Южной Кореи, Израиля и Великобритании. В результате стремительного перевооружения последних лет доля закупок на внутреннем рынке ЕС сократилась с 62% до исторического минимума — около 44%, а в пиковые периоды падала до 22%. Причем даже в этих рамках государства отдают до 75–80% контрактов собственным домашним заводам, а не соседям по союзу. Такая ситуация превращает США, на которые приходится около 63% всего европейского оборонного импорта вне союза, в поставщика почти половины совокупного арсенала Европы. Это полностью подрывает автономию ЕС и вынуждает Брюссель поставить перед собой радикальную цель — вернуть как минимум 50% военных контрактов на внутренний рынок к 2030 году. 

Статус ITAR-free, показывающий, что продукция вообще не содержит американских компонентов, перестал быть просто маркетинговым ходом, теперь это обязательное требование во многих программах. Европейский оборонный фонд (EDF) и программа ReArm Europe учитывают отсутствие американских компонентов при оценке проектов: системы, зависящие от технологий США, получают гранты гораздо реже. Минобороны Германии на конкурсе по замене винтовки G36 выставило жесткое требование: готовое изделие не должно содержать деталей, подпадающих под ITAR. Дания сознательно выбрала европейскую систему ПВО SAMP/T вместо американской Patriot — чтобы избежать рисков, связанных с экспортным контролем США и претензиями Трампа на Гренландию.

Управляемые ракеты MICA французского гиганта MBDA уже производятся без американских компонентов, что дает компании полную свободу на мировом рынке. Литовская Tactical Photonics разработала сверхлегкий лазерный целеуказатель для беспилотников весом меньше 2 кг. По характеристикам он превосходит 15-килограммовую систему американской L3Harris Wescam, стоит вдвое дешевле и не требует разрешений Госдепартамента США.

Дальнобойная наземная ракетная система THUNDART, которую разработали MBDA и Safran (Франция) и успешно показали в апреле 2026 года, тоже создана без американских комплектующих. Похожие планы — у программы Eurodrone: первого мощного беспилотника, который целиком разработали и строят Германия, Франция, Италия и Испания. Первый запуск, призванный подтвердить работоспособность конструкции и двигательной установки ракеты, прошел 14 апреля. Особенно важным для независимости проекта стал двигатель Catalyst от Avio Aero — его изначально проектировали так, чтобы он не подпадал под ограничения ITAR.

Финская Agate Sensors получила контракт от шведского оборонного ведомства и внедряет спектральные чипы с программным контролем. Они снижают зависимость оборонного сектора ЕС от США и Тайваня в сфере передовой микроэлектроники и оптических датчиков. Совместное предприятие Edgewing — британская BAE Systems, итальянская Leonardo и японская Mitsubishi — получило контракт на $6,14 млрд на разработку истребителя нового поколения к 2035 году. Денег хватит на 18 месяцев работы — за это время компании завершат этап оценки концепции самолета в рамках трехсторонней программы Global Combat Air Programme (GCAP), а затем перейдут к детальному проектированию и конструированию.

Если стандарт ITAR-free станет массовым, европейская оборонная промышленность сможет стать по-настоящему конкурентоспособной и выстроить архитектуру безопасности, защищенную от политического давления Вашингтона. Однако на этом пути есть сложности.

Достижение военного суверенитета тормозится раздробленностью оборонзаказа внутри ЕС. США опираются на единую стандартизированную платформу, их оборонный рынок — монопсония. Пентагон — единственный заказчик, он диктует стандарты и обеспечивает интеграцию систем. Поэтому Штаты концентрируют ресурсы на одной модели — M1 Abrams (с несколькими модификациями, такими как M1A1 и M1A2), которую делает единственный оставшийся в стране производитель танков.

А ЕС — это 27 отдельных национальных рынков со своим бюджетом, циклом планирования, требованиями и «национальными чемпионами», которых стараются поддерживать, чтобы сохранить рабочие места, технологические компетенции и налоговые поступления. Германия делает ставку на Leopard 2 производства KNDS и Rheinmetall, а Франция долго поддерживала выпуск собственного танка Leclerc. Польша и другие страны Восточной Европы используют множество модификаций советских платформ.

Европа не раз пыталась создать единый танк, но эти попытки разбивались о споры об интеллектуальной собственности и технологические ограничения. Нынешний флагманский проект «танка будущего» MGCS (Main Ground Combat System), который должен заменить Leopard и Leclerc, сейчас буксует из-за конкуренции немецких и французских компаний.

Из-за такого подхода европейская оборонка превращается в «коллекцию бутиков»: множество видов техники выпускается малыми партиями, и промышленность проигрывает, теряя эффект масштаба. Как пишет автор статьи Too Much Spending, Too Little Defense («Слишком много расходов, слишком  мало обороны»), реальная проблема — в чрезмерной фрагментации в целом большой суммы оборонного заказа ЕС. Европа ежегодно тратит на оборону более 300 млрд евро, что сопоставимо с Китаем и уступает только Соединенным Штатам. 

Однако эта критическая масса не приводит к эквивалентному стратегическому потенциалу, поскольку каждая страна ЕС стремится загрузить заказами именно свою локальную фабрику. В публикации Why consolidate the European defence industry? от Института Жака Делора авторы указывают, что «коллекция изолированных баз» не способна выдержать вызовы затяжных конфликтов высокой интенсивности, и призывают к экстренной консолидации ВПК для создания общеевропейских промышленных чемпионов. В итоге ЕС получает на 30–40% меньше оборонных возможностей на каждый вложенный евро, чем если он был бы по-настоящему единым государством.

Слаб и финансовый сектор: из-за нехватки венчурного капитала самые перспективные DeepTech-компании вынуждены обращаться за деньгами к американским фондам. А это ведет к потере контроля над стратегическими активами. Аккумулировать капитал, доступный разработчикам новых технологий, мешает жесткое регулирование и консерватизм местных институциональных инвесторов и пенсионных фондов. 

Конкурентоспособность дополнительно подрывают нехватка кадров и высокие цены на электроэнергию. Для многих малых и средних предприятий разрыв между прототипом и серийным производством невозможно преодолеть, а крупные оборонные концерны — немецкий Rheinmetall, франко-германская группа KNDS, британская BAE Systems и общеевропейский ракетный консорциум MBDA – и так перегружены заказами на шесть лет вперед. Если не провести радикальную реформу закупок и не отказаться от избыточных требований к спецификациям, европейская промышленность рискует не успеть подготовиться к вероятному конфликту, которого министр обороны Германии и разведки европейских членов НАТО ожидают в 2029 году.

Возникает противоречие. С одной стороны, необходимо перевооружаться прямо сейчас (что заставляет страны покупать готовое оружие у США), а с другой стороны, нужно создавать собственные оборонные компетенции. Правительства часто выбирают закупки «с полки» у США как наименее рискованный вариант, что подрывает инвестиции в европейские проекты.

Во Франции президент Макрон остается главным идеологом единой европейской обороны, но и он сталкивается с внутренними ограничениями. Французский военный истеблишмент жестко пресекает попытки Еврокомиссии определять военные нужды страны, поскольку считает это прерогативой национального суверенитета. Но самые радикальные перемены возможны, если к власти придет партия «Национальное объединение» (Rassemblement national/RN). Из-за идеологического неприятия передачи суверенных полномочий Брюсселю, правительство RN, по заявлению самой Марин Ле Пен, скорее всего, «убьет» совместные оборонные проекты вроде танка MGCS.

Страны Восточной Европы и Балтии считают НАТО, а часто именно США, гарантом безопасности от России и опасаются, что «стратегическая автономия» ослабит трансатлантическую связь. Польша перевооружается активнее всех, но делает это почти исключительно через закупки в США и Южной Корее. Это связано и с чувством экзистенциальной угрозы, и с желанием правых сил не допустить углубления европейской интеграции. Если администрация Трампа введет жесткие тарифы (например, на чипы или технологии) или потребует, чтобы рост оборонных бюджетов направлялся исключительно на американское вооружение, то ряд стран ЕС могут выйти из программ по обеспечению европейской стратегической автономии, лишь бы сохранить доступ к американскому «зонтику безопасности», предупреждают эксперты. 

Получается двойственная картина: с одной стороны, подход Трампа подталкивает Европу к автономии. С другой — он же толкает часть стран, особенно на восточном фланге, к расколу внутри ЕС: они пытаются «умилостивить» Вашингтон масштабными закупками американского оружия, лишь бы сохранить присутствие войск США на своих базах.

Экспертный доклад «Достижение европейской оборонной автономии» называет десять главных технологических и операционных пробелов, которые Европе нужно закрыть, чтобы действовать суверенно:

Чтобы выполнить эту программу, нужны инвестиции около €500 млрд в ближайшие десять лет, пишут авторы доклада, и полный отказ от раздробленности европейских оборонных рынков.

Ответ на эти вызовы — Европейская оборонно-промышленная стратегия (EDIS) и программа (EDIP). Они ставят амбициозную цель: не менее 50% военных закупок к 2030 году должно приходиться на продукцию стран союза. Главный финансовый рычаг — инициатива «Действия в интересах безопасности Европы» (Security Action for Europe, SAFE). Это оборонный фонд ЕС на 150 млрд евро, созданный в мае 2025 года для содействия масштабному перевооружению. Он предоставляет странам долгосрочные льготные кредиты для вложения в развитие оборонных производств. Но вводит жесткое ограничение: доля поставок стран, не входящих в ЕС, в проектах не должна превышать 35%.

Важное нововведение — переход к «контрактам на мощность» (Capacity contracts), это новая модель оборонных закупок, при которой государство платит не за количество поставленных единиц оружия, а за поддержание готовых к немедленному развертыванию производственных линий. Так промышленность сможет быстро нарастить выпуск в случае кризиса — ОПК переходит от модели «точно в срок» к модели «на всякий случай».

Одних государственных бюджетов не хватит, чтобы выделить дополнительные €800 млрд к 2030 году (столько подразумевает программа Readiness 2030, бывшая ReArm Europe). Раньше оборонный сектор считался «нежелательным» для инвестиций из-за строгих этических правил — так называемых ESG-стандартов. Они ставили клеймо на производство оружия и мешали фондам вкладывать в него деньги. Теперь подход меняется: инвестиции в безопасность начинают считать нормой и даже необходимостью.

Кроме того, оборонной сфере нужно быстрее внедрять коммерческие технологии двойного назначения — в ИИ, квантовых вычислениях и робототехнике, — минуя привычные медленные циклы сертификации.

Наконец, нужна институциональная координация — четкое разделение труда между ЕС и НАТО. Альянс по-прежнему определяет военные требования и стандарты совместимости, а Евросоюз берет на себя роль индустриального и финансового организатора: отвечает за инфраструктуру, мобильность войск и энергобезопасность. Чтобы решения принимались быстрее, лучше собирать «коалиции желающих» из ведущих стран (например, Франция могла бы возглавить работу над дальними ударными системами, а Германия — над ПВО), вместо того, чтобы пытаться вовлечь в каждый проект все 27 государств.

В утвержденном плане Readiness 2030 зафиксировано требование создать такие коалиции по ключевым оборонным приоритетам. Это поможет избежать бюрократического паралича Брюсселя и вето со стороны отдельных государств. Аналитики европейских центров (например, в исследованиях BeHorizon о «Двухскоростной Европе») подчеркивают: принцип единогласия 27 стран стал главной угрозой для безопасности. Эксперты сходятся во мнении, что «разноскоростная интеграция»  — единственный способ быстро запустить заводы и скоординировать закупки. Малые группы стран способны принимать решения в несколько раз быстрее, подписывать миллиардные контракты на закупку вооружений и лишь затем масштабировать их на остальной блок.

Защиту космической инфраструктуры считают одним из приоритетов на пути к стратегической автономии ЕС. Планы включают создание суверенных систем связи, развитие средств наблюдения за космосом и внедрение механизмов активной обороны.

Чтобы перестать критически зависеть от американских систем вроде Starlink или GPS, Европа реализует масштабную стратегию создания собственного «космического щита». Начинается она с развертывания суверенных спутниковых группировок. Центральный элемент плана — проект IRIS стоимостью больше €10,6 млрд: он должен обеспечить правительственные и военные структуры сверхзащищенной связью. Кроме того, планируется дальше развивать и получить военную аккредитацию для навигационной системы Galileo и системы наблюдения за Землей Copernicus. Германия, стремясь укрепить национальную безопасность, отдельно вкладывает около €10 млрд в собственную сеть из ста спутников на низкой околоземной орбите SATCOM Stage 4 (которая часто упоминается в СМИ как немецкий «военный Starlink»).

Но одних спутников мало. Поэтому ЕС внедряет систему ситуационной осведомленности в космосе, которая должна обнаруживать угрозы и реагировать на них. Сюда входят проекты Odin's Eye II — для раннего предупреждения о ракетных пусках — и TWISTER для перехвата угроз с опорой на космическое наблюдение. В эту работу активно вовлекается частный сектор — например, компания Digantara строит независимую инфраструктуру космической разведки и мониторинга в интересах союза.

Эксперты подчеркивают: нужно перейти от пассивного наблюдения к активной обороне и повысить устойчивость инфраструктуры — защитить ее от кибератак и потенциальных физических угроз, а также создать четкие практические, военные и правовые механизмы взаимопомощи на случай нападения на свои космические спутники. Чтобы продлить срок их службы и сделать менее уязвимыми, разрабатывают технологии обслуживания прямо на орбите. Например, проект OrbitAID позволит дозаправлять спутники и маневрировать ими, уклоняясь от угроз.

Наконец, без способности быстро восполнять потери эффективная защита невозможна. Поэтому Европа обеспечивает себе суверенный доступ в космос: к тяжелым ракетам-носителям Ariane 6 в будущем добавится парк частных коммерческих микро- и малых ракет. Сейчас этот проект только начинается с прицелом на массовое развертывание к 2028–2030 годам. План предполагает переход к «быстрым запускам» через долгосрочные контракты с инновационными провайдерами микроракет, вроде индийской Agnikul Cosmos (не технология ЕС, но зато и не США). Это позволит по первому требованию оперативно выводить на орбиту новые спутники взамен поврежденных. Общие инвестиции в европейский «космический щит» и сопутствующие системы связи и разведки оцениваются больше чем в €50 млрд за десятилетие.

Особую роль в ускорении инноваций играет Украина. Это происходит как минимум в трех измерениях: полевой испытательный полигон для технологий будущего, катализатор промышленной трансформации ЕС и источник новых стандартов цифрового управления боем. 

Совместные обязательства ЕС и Украины в области безопасности, принятые в июне 2024 года, перевели промышленное сотрудничество на формальную основу — включая защиту интеллектуальной собственности и создание взаимодополняющих производств. Украину больше не считают чужой, ее признали «специальным партнером», чей оборонный сектор фактически встраивается в европейскую базу еще до вступления страны в ЕС. Интеграция Украины в общую оборонную базу прописана в фундаментальном документе — Белой книге по европейской обороне, а также в официальной Европейской оборонно-промышленной стратегии. Украина официально признана государством, чей ВПК интегрируется в Европейскую оборонно-технологическую и промышленную базу еще до ее фактического вступления в ЕС. Это беспрецедентный случай в истории союза. Специальная Европейско-украинская группа по оборонно-промышленному сотрудничеству при Еврокомиссии должна превратить срочные нужды фронта в долгосрочный масштаб европейского производства.

Боевой опыт Украины показал: современные системы — дроны, средства РЭБ, ИИ — устаревают за недели, а не за десятилетия. Значит, европейской бюрократии придется перейти на недельные циклы обновления ПО и упростить внедрение новых технологий.  Украина стала «живой лабораторией»: западные стартапы испытывают там свои технологии в условиях реального высокоинтенсивного конфликта, что уже помогает сокращать циклы разработки с нескольких лет до нескольких месяцев, а интеграция украинского ВПК в европейскую экосистему дает доступ к уникальным данным и методам ведения войны в условиях тотального РЭБ.

Украинская система управления боем Delta стала архитектурным эталоном для новых европейских стандартов C2 (Command and Control, командование и управление). Она доказала возможность объединения данных со спутников, дронов и радаров в единую защищенную сеть, работающую даже в условиях подавления связи.

Украина продемонстрировала парадигму массового применения дешевых автономных систем, производя до 200 тысяч одних FPV дронов в месяц. Этот опыт лег в основу европейских планов по созданию мощностей для выпуска миллионов дронов и боеприпасов в год.

Сотрудничество с Украиной позволяет Европе преодолевать собственные ограничения по скорости и объемам производства. Европейские компании, такие как германская Quantum Systems и нидерландские разработчики, уже запустили совместное производство дронов непосредственно в Украине или в тесной кооперации с украинскими фирмами. Сложные логистические схемы показывают глубину интеграции. 

Например, чешская Czechoslovak Group производит взрыватели и заряды для 155-мм снарядов, а их финальная сборка осуществляется в Украине, что ускоряет поставки и снижает нагрузку на европейские заводы.

Украина уже научилась замещать критические компоненты, например, используя литиевые ячейки для аккумуляторных батарей корейского Samsung вместо китайских деталей. Это, кстати, совпадает со стремлением ЕС к снижению зависимости от Китая. Украинские производители собирают из этих отдельных ячеек готовые аккумуляторные сборки (например, конфигурации 6S2P), которые используются в двух ключевых оборонных направлениях — в дронах, РЭБ и окопном питании. Ранее до 90% рынка комплектующих для батарей занимал Китай. Однако Пекин ввел жесткие ограничения на экспорт компонентов для дронов.

Многие европейские политики надеются, что после ухода Трампа отношения вернутся к прежней надежности и предсказуемости. Эксперты считают эти надежды стратегически рискованными и, скорее всего, неоправданными. Перемены в американской политике носят не временный, а глубокий структурный характер и зависят не только от личности президента, но и от сдвигов в глобальных приоритетах Вашингтона. Например, глава европейской дипломатии Кая Каллас на ежегодной конференции Европейского оборонного агентства заявила: «Европа больше не является главным центром тяжести для Вашингтона, и этот сдвиг носит структурный, а не временный характер». Одна из фундаментальных причин — бесповоротный сдвиг приоритетов Вашингтона в сторону Азиатско-Тихоокеанского региона и противостояния с Китаем. При любом президенте это будет отвлекать американские ресурсы и внимание от Европы и заставит ее брать на себя больше ответственности за собственную безопасность.

Кроме того, на американскую политику давят бюджетный дефицит и рекордный госдолг. Парадокс заключается в том, что рекордный оборонный бюджет США идет не на поддержание старых баз по всему миру, а на радикальную технологическую модернизацию для возможной будущей войны с Китаем. Содержание глобальной сети из примерно 750 баз в 80 странах мира обходится американскому бюджету в $55–80 млрд ежегодно. На фоне растущего дефицита этот сектор стал главной мишенью для оптимизации. Это ставит под вопрос способность США поддерживать военное присутствие по всему миру в прежних масштабах. Поэтому любая администрация будет требовать от европейских союзников более жесткого «разделения бремени» расходов на оборону.

Не менее важен и другой фактор — использование оборонной зависимости как политического рычага. На американское оружие приходится больше 58% всех внешних закупок европейских членов НАТО, и это дает Вашингтону колоссальную власть в других сферах, включая жесткие торговые переговоры. Вряд ли даже «дружественные» администрации добровольно откажутся от такого преимущества.

Наконец, контракты на такие уникальные системы, как истребители F-35, формируют зависимость на десятилетия вперед — вплоть до 2080-х годов. Это достигается через эксклюзивное программное обеспечение, систему обновлений и поставки запчастей — всё это полностью контролируется из США. Этот механизм контроля глубоко встроен в саму архитектуру современного оружия и никуда не денется со сменой президента. Поэтому надежды на простое возвращение к «старым добрым временам» иллюзорны, и Европе приходится форсировать развитие собственной суверенной оборонной промышленности.

Сохранить нынешнее положение дел и укреплять связи с США вместо форсирования независимости хотят несколько влиятельных сил. Ключевую роль среди них играет Германия. По данным источников, Берлин долго считал НАТО краеугольным камнем безопасности и искренне надеялся, что после президентства Трампа поддержка альянса со стороны США вернется к норме. С приходом к власти канцлера Фридриха Мерца страна перешла к так называемому новому реализму — жесткому курсу внешней политики. Но даже сейчас Берлин предпочитает подстраховаться и сохранить тесную привязку к американскому защитному «зонтику».

Эту позицию разделяют в Восточной и Северной Европе — Польша, страны Балтии, Румыния и Чехия. Они видят в США единственного реального гаранта безопасности перед лицом российской угрозы. Они всерьез опасаются, что разговоры о «стратегической автономии» подорвут доверие Вашингтона и спровоцируют реальный вывод американских войск с континента — а это для них прямая экзистенциальная угроза.

Самый наглядный пример страны, которая делает ставку на чисто деловые, транзакционные отношения с США, — Польша. Варшава закупает американские танки Abrams, системы HIMARS и истребители F-35, по сути игнорируя совместные европейские проекты ради скорости и надежности поставок.

Инвестиции в оборонный суверенитет — €500 млрд за десятилетие, около 0,25% прогнозируемого ВВП ЕС за этот период — не просто затраты, это полномасштабный проект реиндустриализации Европы. Главным драйвером станут технологии, разработанные для военных нужд, — от суверенного ИИ (как у Mistral AI и Helsing) до квантовых сенсоров и систем космического запуска (Ariane 6). Они неизбежно перетекут в гражданский сектор. Это, как рассчитывают в Европе, сократит торговый дефицит с США и Китаем в высоких технологиях и вернет ЕС в число глобальных промышленных лидеров.

В 2025 году SpaceX совершила 170 запусков, и на этом фоне Европа вынуждена форсировать развитие своих носителей, включая микро- и средние ракеты, чтобы получить независимый доступ к орбите. Сотни тысяч новых рабочих мест в секторе DeepTech и переход к модульным микрозаводам для производства боеприпасов (как у нидерландской TNO) помогут снизить зависимость от нестабильных глобальных поставок сырья. Оборонный заказ создаст гарантированный спрос: стартапы смогут масштабироваться внутри ЕС и выйти на мировые рынки с продуктами, свободными от ограничений ITAR. Так инвестиции в «крепость инноваций» становятся фундаментом долгосрочного экономического процветания и технологической независимости.

У Европы в принципе есть все ресурсы для настоящей стратегической автономии: избыточный капитал, передовые технологии и глубокие традиции промышленного производства. Тенденции 2026 года показывают: технологический суверенитет в платформах, боеприпасах и программно-определяемых системах достижим в ближайшие 5–7 лет. Узкое место — политическая воля к консолидации и готовность преодолеть национальный эгоизм ради общей безопасности. Без единой системы принятия решений в кризис даже самое совершенное оружие рискует оказаться бесполезным.

Построение суверенной оборонной архитектуры — не просто военная задача, а финальный экзамен на зрелость Евросоюза как глобального игрока. От успеха этой трансформации зависит не только безопасность границ, но и экономическая жизнеспособность Европы.