Дьявольские порядки: как Россия выстраивает систему религиозного контроля на оккупированных территориях Украины

За четыре года полномасштабной войны в Украине проект «Религия в огне» зафиксировал не менее 742 случаев разрушения или повреждения религиозных объектов. Среди них — православные храмы, протестантские молитвенные дома, католические церкви, синагоги, мечети, здания других религиозных общин и духовные учебные заведения.

Больше всего разрушений зафиксировано в областях, часть которых находилась или остается под российской оккупацией: в Донецкой — не менее 146 объектов, Луганской — не менее 83, Херсонской — не менее 78, Запорожской — не менее 51. Религиозная инфраструктура там попадала под ракетные, артиллерийские и дроновые удары, а часть зданий была уничтожена уже после захвата населенных пунктов российскими войсками.

В Мариуполе, который после многомесячной осады оказался под российской оккупацией, были уничтожены здания разных религиозных общин. В мае 2022 года стало известно, что российские войска полностью разрушили местную синагогу и помещение центра еврейской общины.

Пастор Церкви адвентистов седьмого дня Валентин Загреба рассказывал, что оба здания его общины в городе также были полностью разрушены. Одно из них находилось на улице Николаевской — в историческом здании бывшей синагоги, переданной адвентистской церкви. Второе — на бульваре Шевченко — использовали и другие протестантские общины.

На оккупированных территориях религиозные здания не только обстреливали. Их захватывали, закрывали, передавали оккупационным структурам под военные и административные объекты.

В Мелитополе российские военные захватили церковь евангельских христиан «Благодать», основанную еще в 1910 году. В советское время община пережила репрессии и конфискацию зданий. Помещение на центральной улице города верующим вернули только в 1991 году. Богослужения там проходили до сентября 2022 года, пока в храм не ворвались вооруженные люди в масках.

Они заблокировали выход, вывели прихожан группами, отобрали документы и провели обыск. Пастора Михаила Брицына и администратора церкви задержали и допросили, а затем им предъявили ультиматум: уехать из города в течение двух суток. Церковь обвинили в «экстремизме».

Сейчас, по словам Брицына, здание «Благодати» отдали под так называемое министерство культуры Запорожской области. С фасада сняли крест — теперь в бывшей церкви проводят концерты и награждают пропагандистов.

Под ударом оказались не только здания. По оценке Министерства иностранных дел Украины, к весне 2025 года российские силы убили не менее 67 священнослужителей разных конфессий. Одних казнили за отказ сотрудничать с оккупационной администрацией или публичное несогласие с российской агрессией. Другие погибли во время обстрелов церквей и молитвенных домов, оставаясь рядом со своими общинами.

В феврале 2024 года в оккупированной части Херсонской области российские военные забрали из дома священника Православной церкви Украины (ПЦУ) Степана Подольчака, который служил в Каланчаке. Его вывели босиком, с мешком на голове. 

Через два дня тело священника нашли со следами пыток. До полномасштабной войны Подольчак вел службы в Каланчаке на украинском языке и продолжал это делать даже после оккупации. Его несколько раз вызывали на «беседы» в ФСБ и требовали перейти в Московский патриархат. Он отказывался.

Часть религиозных деятелей на оккупированных территориях проходила через аресты, допросы и заключение. В Мелитополе российские военные задержали пастора протестантской церкви «Слово жизни» Дмитрия Бодю после того, как тот принял участие в публичных молебнах за Украину и помог верующим выехать из города. 

В Херсонской области священник Украинской православной церкви (УПЦ) Игорь Новосельский провел 262 дня в плену. Он него требовали отказаться от использования украинского языка и напрямую подчиниться Русской православной церкви, но он на это не согласился и попал в плен.

Директор по международной адвокации и исследованиям Института религиозной свободы Максим Васин говорит, что украинские священники, пасторы, имамы и другие религиозные деятели на захваченных территориях часто оказывались среди первых мишеней российской оккупационной власти. Но по мере закрепления России в регионе давление меняло форму: откровенное насилие постепенно сменялось «легальными» формами репрессий — через внедрение российского законодательства. 

«Оно — репрессивное по сути — служит ширмой перед международным сообществом. Законом прикрывается системное уничтожение любого инакомыслия как в самой России, так и на контролируемых ею территориях Украины», — говорит Васин.

После начала полномасштабного вторжения Россия перенесла на захваченные территории юга и востока Украины модель религиозного контроля, которую отрабатывала с 2014 года на оккупированных территориях страны. Так, в частях Донецкой и Луганской областей, находящихся под контролем России, большинство религиозных общин прекратили существование, а верующие были вынуждены молиться дома или собираться подпольно. После внедрения российского законодательства преследование стало возможно оформлять через административные и уголовные процедуры.

Директор департамента религиозной свободы международной христианской организации «Миссия Евразия» и пресвитер церкви «Благодать» Михаил Брицын говорит, что юридически оформленная модель давления позволяет оккупационной власти представлять преследование верующих как «наведение порядка» или «борьбу с экстремизмом». Такая система запугивает общины не только прямым насилием, но и штрафами, судами, документами и реестрами. «Насилие не исчезло. Оно было встроено в бюрократическую и судебную оболочку», — говорит Брицын.

Один из главных инструментов этого давления — принудительная регистрация общин по российскому законодательству. По словам Максима Васина, оккупационные власти угрожают верующим конфискацией церковных зданий и другого имущества, требуя перерегистрироваться по российским правилам. Для этого руководитель религиозной общины и ее члены-учредители обязаны получить гражданство России.

«Требование принять российское гражданство – часть стратегии насильственной русификации и уничтожения украинской идентичности местного населения оккупированных территорий Украины, включая церкви и другие религиозные общины», — считает Васин. При этом сама перерегистрация, по его словам, не гарантирует сохранения имущества. Более того, персональные данные учредителей, поданные в ходе оформления документов, ФСБ может использовать для последующей слежки и рейдов на «незаконные» домашние собрания верующих.

На практике требование регистрации часто предъявляют церковным лидерам во время вызовов в комендатуры — на так называемых профилактических беседах, рассказывает Брицын. Там служителям угрожают: либо регистрируйтесь в той или иной форме, либо столкнетесь с запретом, репрессиями и депортацией. 

По российскому законодательству религиозная деятельность без регистрации или без подачи уведомления о начале деятельности запрещена. «Служители фактически оказываются перед тяжелым выбором: согласиться на условия оккупационной власти или уйти в подполье», — говорит Брицын. Против тех, кто всё же продолжает проводить богослужения без регистрации, сначала открывают административные, а затем и уголовные дела.

Требование регистрации работает не только как способ легализовать общину, но и как механизм отбора: одним позволяют существовать официально, другим в этом отказывают. В оккупированной Луганской области отказ в регистрации получили все протестантские общины. Не смогли получить разрешение на деятельность и православные церкви, не принадлежащие Московскому патриархату. А Свидетели Иеговы, уже запрещенные в России, решили не подавать документы в принципе, опасаясь преследования и раскрытия данных верующих.

Отказ от регистрации оставляет общину без легального статуса, а значит, и без формального права пользоваться церковным зданием. На практике это открывает дорогу к силовому захвату имущества: российские военные и спецслужбы занимают церковные здания, вывозят имущество, спиливают кресты и используют помещения для нужд оккупационных властей. По словам Брицына, к лету 2023 года в Мелитополе были захвачены не менее 15 церквей разных конфессий. В одном из зданий теперь живут полицейские, в другом открыли оккупационное «министерство молодежи», еще несколько стоят пустыми.

Еще один инструмент давления — российские ограничения на «миссионерскую деятельность». В обычном смысле это проповедь и распространение веры, но после принятия в России «пакета Яровой» в 2016 году законодательство РФ стало трактовать миссионерство намного шире. Поправки принимались как антитеррористические, но в религиозной сфере позволили наказывать почти за любое распространение религиозных убеждений вне официально разрешенных помещений. Под нарушение можно было подвести молитвенные встречи, домашние богослужения, разговоры о вере и распространение религиозной литературы.

На оккупированных территориях этот механизм бьет прежде всего по общинам, которые лишились зданий или не могут пройти регистрацию по российским правилам. Если община без официального статуса собирается по домам, само собрание можно объявить «незаконной миссионерской деятельностью».

В городеСорокино под такое давление попала община евангельских христиан-баптистов (ЕХБ), входящая в Международный союз церквей ЕХБ и принципиально не проходящая государственную регистрацию. За последние годы силовики неоднократно приходили с обысками и рейдами на ее богослужения, а пастора Владимира Рыткова и других служителей штрафовали за «незаконную миссионерскую деятельность». В марте 2026 года Рыткова обязали покинуть оккупированную часть Луганской области в течение двух недель. Приказ о высылке вынесли спустя десять дней после очередного протокола за «проведение богослужения без разрешения».

Еще жестче на оккупированных территориях Украины работают российские нормы об «экстремизме» и запрещенных организациях. «Например, у Свидетелей Иеговы, нет никакого шанса сохранить свою религиозную деятельность, избежать открытого преследования и тюремных заключений, поскольку в России они признаны экстремистской организацией», — объясняет Васин.

Даже если религиозной общине на оккупированной территории удается сохранить легальный статус, то богослужения перестают быть безопасным пространством. Российские силовики могут нагрянуть во время службы с проверкой. «В ходе таких рейдов они пытаются найти признаки нелояльности прихожан. Прежде всего они проверяют наличие российских паспортов. Затем ищут украинские контакты в телефонах, связи с военными или волонтерами, подписки на украинские соцсети, антироссийские сообщения, запрещенные приложения», — рассказывает Михаил Брицын.

Если у оккупационной власти возникают сомнения в лояльности человека, к нему могут прийти домой с обыском. «И часто оказывается, что у украинца дома почти всегда есть что-то украинское, а значит — „запрещенное“», — говорит пастор.

Контроль не ограничивается только рейдами. Протестантский пастор Дмитрий Бодю после освобождения еще некоторое время оставался в городе, но уже понимал, что продолжать служение не сможет. Чтобы остаться, ему пришлось бы принять условия оккупационной власти и сотрудничать. Речь шла не только о формальной лояльности. По словам Бодю, силовики требовали, чтобы он передал списки прихожан, их личные данные, включая место работы и доходы, и докладывал о настроениях по поводу оккупации.

В украинских церквях такие сведения не собирают, и это, говорит пастор, вызывало у силовиков непонимание. На допросе его спрашивали про то, кто его курировал из СБУ. «Я говорю: у нас нет такого. — Как нет такого? Такого не может быть», — пересказывает Бодю разговор с силовиками. По его словам, им было непонятно, как церковь может существовать без куратора из спецслужб: «Это разный формат мышления, разный взгляд на жизнь. Для них это логично и понятно, а для нас — нет». Пастор не захотел сотрудничать с оккупационными властями и уехал из Мелитополя.

После его отъезда в городе остался другой служитель, но, по словам Дмитрия Бодю, тот тоже долго не выдержал. От него потребовали заранее приносить воскресную проповедь на проверку и только после разрешения ее можно было произносить перед общиной.

Люди, которые сейчас продолжают собираться на богослужения, «ходят как по минному полю», рассказывает пастор: «Надо очень избирательно высказывать свои мнения, думать, кому ты это говоришь».

В такой атмосфере люди начинают бояться приходить в церковь, молиться вслух, говорить по-украински, приводить детей, собираться по домам. По словам Брицына, известны случаи, когда от священников требовали рассказывать, что они слышали на исповеди, тайну которой запрещено раскрывать. 

Самоцензура появляется даже в обычных разговорах: об этом лучше не говорить, оценки оставить при себе, эту тему обойти стороной. «Церковная жизнь из пространства доверия превращается в пространство страха и самоконтроля», — говорит Михаил Брицын.

По словам Максима Васина, под репрессии прежде всего попадают священнослужители и общины, которые российские спецслужбы считают явно проукраинскими: независимая от Москвы Православная церковь Украины (ПЦУ), Украинская греко-католическая церковь (УГКЦ, подчиняется Ватикану) и протестантские деноминации, прежде всего баптисты, пятидесятники и адвентисты. «Евангельские церкви, помимо прочего, стереотипно воспринимаются как проамериканские структуры и „опасные“ секты, якобы совращающие православное большинство», — добавляет Васин.

В Крыму, говорит Васин, российские власти фактически уничтожили присутствие ПЦУ и УГКЦ, ликвидировав все их приходы, а протестантские церкви вынудили оборвать духовные и административные связи с Киевом.

На новых оккупированных территориях присутствие ПЦУ сохраняется, но в подпольном формате. По словам предстоятеля Православной Церкви Украины, митрополита Киевского и всея Украины Епифания, в Донецкой, Луганской и Херсонской областях еще остаются священники ПЦУ. Церковь не раскрывает статистику и детали их деятельности, чтобы не подвергать людей дополнительному риску.

В Запорожской области УГКЦ запретили отдельным распоряжением оккупационной администрации. В документе от 26 декабря 2022 года церковь обвиняли в работе «в интересах иностранных спецслужб», участии прихожан в антироссийских митингах, хранении оружия и взрывных устройств, а также в деятельности «экстремистских организаций». Имущество и земельные участки УГКЦ передавались военно-гражданской администрации, договоры аренды расторгались, а регистрировать общины УГКЦ запрещалось.

Глава УГКЦ, верховный архиепископ Киево-Галицкий Святослав Шевчук сообщал, что на оккупированной территории Украины не осталось ни одного греко-католического прихода. «Это означает, что прихожане УГКЦ остались без таинства исповеди и причастия, которые может совершать только рукоположенный священник. А где его найти в оккупации?» — говорит Михаил Брицын.

До оккупации протестантские церкви в Мелитополе были заметной частью городской жизни. Пастор Дмитрий Бодю говорит, что раньше в городе работал межконфессиональный совет, общины проводили совместные мероприятия с местными украинскими властями, а служители могли напрямую обращаться к мэру, депутатам и чиновникам, если нужна была помощь.

«У нас город маленький, отношения между людьми очень важны. Это же вопрос не кураторства, а совместного проживания в одном городе и работы на благо нашей громады», — говорит Бодю. Во время задержания российские силовики удивлялись, почему у пастора в телефоне были контакты мэра, депутатов, начальника полиции, прокурора и начальника СБУ. «Реплики были такие: мы не ожидали, что в Мелитополе церкви настолько влиятельные, настолько организованные», — вспоминает он. Бодю считает, что силовики пришли к нему не случайно: они заранее изучали местные церкви, знали, где он живет, и какое-то время за ним наблюдали.

«Причина репрессий проста: эти религиозные общины имеют собственные горизонтальные связи, авторитет среди людей и часто не вписываются в контролируемую Москвой религиозную вертикаль. Они привыкли к базовым демократическим нормам, по которым жили в Украине», — считает Михаил Брицын.

На оккупированных территориях Украины давление затрагивает разные конфессии. Но в случае Украинской православной церкви (УПЦ), канонически связанной с Московским патриархатом, оккупационная власть действует иначе. Ее чаще не вытесняют полностью, а принудительно встраивают в церковную вертикаль РПЦ. По словам Максима Васина, российские власти требуют от епископов и священников УПЦ отказаться от украинского языка, разорвать связи с Киевом и напрямую подчиниться Русской православной церкви: «Для российской власти местные церковные общины и религия в целом — это инструмент пропаганды и контроля над населением оккупированных территорий».

После начала полномасштабной войны УПЦ заявила о самостоятельности и независимости от Московского патриархата, но в РПЦ это не признали: в уставе Русской православной церкви УПЦ по-прежнему считается ее самоуправляемой частью. Несколько епархий УПЦ на оккупированных территориях уже вошли в состав РПЦ, а несогласных с этим решением архиереев и священников вытесняют или преследуют.

В Бердянской епархии против перехода выступил ее глава — митрополит Бердянский и Приморский Ефрем (Яринко), но большинство священников попросили патриарха Кирилла принять их приходы в Московский патриархат. В мае 2023 года епархию включили в состав РПЦ, а вместо Ефрема назначили другого архиерея.

Одним из священников, отказавшихся подписать обращение к патриарху Кириллу, был Константин Максимов. Через две недели его задержали оккупационные власти. В августе 2024 года суд в оккупированном Крыму приговорил Максимова к 14 годам колонии строгого режима по делу о шпионаже. По версии следствия, он собирал данные о российских системах ПВО и передавал их сотруднику СБУ.

Параллельно РПЦ не только встраивала оккупированные епархии в свою вертикаль, но и придавала российской агрессии религиозный смысл, называя войну «священной». Священник ПЦУ Андрей Дудченко, переживший оккупацию в Киевской области, рассказывал, что капеллан РПЦ убеждал российских солдат в нравственности и необходимости войны против Украины.

Патриарх Кирилл и другие представители российского духовенства продолжают оправдывать войну, несмотря на гибель мирных жителей и разрушение гражданской инфраструктуры, включая православные храмы. «Руководство РПЦ и другие лояльные России религиозные структуры легитимизируют ненависть и ксенофобию режима, используя религиозные термины: „духовная борьба“, „скрепы”, „традиционные ценности”, „русский мир”», — говорит Михаил Брицын.

Михаил Брицын называет репрессии российских властей против религиозных общин на оккупированных территориях религиозным геноцидом. Он видит в этом не набор отдельных эпизодов давления, а системную политику уничтожения религиозной идентичности и привычной жизни общин. 

«По сути, уничтожается сама сущность религиозной свободы — возможность жить своей верой и своими убеждениями. Кремлевский режим, слившись с Русской православной церковью и взяв на вооружение идеологию „русского мира”, устроил тотальную зачистку религиозной сферы. Все, кто отказываются открыто поддерживать эту систему, подлежат давлению и вытеснению», — говорит Брицын.

Украинские верующие вынуждены выбирать «между плохим и еще худшим». Те, кто выехал, ищут свои общины заново — в других городах и странах. Те, кто остался, переходят к домашним встречам, закрытому общению, личной пасторской поддержке и очень осторожным формам служения. «Общины дробятся, теряют публичность, но не всегда исчезают. Они продолжают существовать в малых группах, благодаря рассеянным сетям поддержки и личным связям», — объясняет Брицын.

В Мелитополе, рассказывает пастор Дмитрий Бодю, после захвата церковных помещений от прежней публичной жизни общин остался минимум. Чаще на службы приходят пожилые прихожане, которым проще приспосабливаться к новым условиям. «Церковь сейчас находится в состоянии выживания. Верующим людям нужно собираться, общаться, молиться, чтобы совсем не упасть духом. Минимум, который церковь сейчас может делать, она делает», — говорит Бодю.

Михаил Брицын рассуждает о происходящем не только как исследователь, но и как пастор. Для него выживание общин не сводится к сохранению зданий, регистрации или возможности проводить публичные службы. «Настоящая Божья Церковь знает, как выживать в любых условиях. Ей не страшны ни убаюкивающая роскошь и благоденствие, ни репрессии и убийства», — верит он.