«Регистрация» Глуховского — роман, говорящий с эмиграцией, не с Россией. Анна Наринская — о новой книге

Николай Александров: Здравствуйте, это программа «Не только о книгах», меня зовут Николай Александров. В центре сегодняшнего внимания — роман «Регистрация» Дмитрия Глуховского, который выложен в сети и открыт для всех читателей. И, может быть, именно этот факт послужил причиной того, что роман «Регистрация» стал предметом довольно обширной если не полемики, то дискуссии. Самые разные мнения уже высказывались по поводу нового романа Дмитрия Глуховского, который обращен в первую очередь к России.

Действие происходит в Вологде и в Москве, а сюжетная канва романа следующая: молодая женщина Ульяна, которая живет в Вологде, отправляется в Москву к своему жениху, участнику «специальной военной операции», который лежит в госпитале, и вокруг этого бедного Саши разворачиваются события. Один из движущих центров романа, или одна из составляющих его — это борьба за деньги, за компенсацию. И некоторые критики именно на это обращали внимание. Например, культовый Олег Кашин, как его неизменно представляет не менее культовый Станислав Белковский, сказал в своей колонке, разбирая роман: «По сути дела, если отмести условную „медузовщину“ (как выразился Олег Кашин, но на самом деле условная „Медуза“ присутствует и в самом романе, и это практически обыгрывает цитата из романа Дмитрия Глуховского), то этот роман сопоставим с романом Ильфа и Петрова, в первую очередь с „Двенадцатью стульями“. В центре романа — борьба за сокровище».

Хотя мнения были самые разные. Глеб Морев, например, представил, реакцию публики и читающей аудитории, если бы кто-нибудь из российских писателей написал роман о русских эмигрантах. Взгляды на роман эмоциональные и проникновенные, как, например, отзыв Ксении Лученко. Так или иначе они были связаны с обращением к каким-то другим классическим текстам. Елена Чекалова, например, в своем отклике на роман «Регистрация» вспоминала русскую классическую литературу и маленького человека. Александр Морозов сказал, что на самом деле Глуховский написал «Бесов». Некоторые обращали внимание на стилистику языка и на язык «Регистрации», как, например, Михаил Эдельштейн, который в своей рецензии в первую очередь отметил, что, с его точки зрения, роман просто плохо написан.

Если говорить о клише и литературных ассоциациях, которые возникали у того же Олега Кашина, то это целый спектр самых разных имен. Это и литература соцреализма, и «Дом на набережной», и «Дети Арбата». Да и вообще в этом тексте Олега Кашина перемешаны вместе и Быков, и Бродский, и Солженицын, и Рыбаков, и литература соцреализма — не классическая русская литература, а литература соцреализма. Это лишь некоторые мнения, которые были высказаны по этому роману. Некоторые этот роман не смогли дочитать до конца. Другие читатели говорили, что проглотили его буквально за несколько часов. У меня в гостях сегодня Анна Наринская, куратор и драматург. И с ней мы как раз начнем наш разговор с обсуждения романа Дмитрия Глуховского. Аня, привет.

Анна Наринская: Привет. Я рада тебя видеть и быть здесь.

Николай Александров: Первый вопрос, который я хотел задать: почему такая разноголосица мнений? Почему роман вызвал такую реакцию? Наверняка же не только потому, что открыто выложен в сети и доступен всем, так что не нужно прилагать никаких особых усилий.

Анна Наринская: На самом деле это важно, что он открыто выложен в сети. Это не первое, безусловно, но это важно. Это очень умный и правильный ход Дмитрия. Хотя, мне кажется, это не первый подобный случай. Группа Radiohead, например, выкладывала. Это какой-то такой rock star move, что мне очень нравится. Это не отменяет того, что книжка скоро будет напечатана. Все понимают, что печатным тиражам это никак не помешает, — чтобы другие пишущие люди тоже мотали себе на ус.

Ты тут ссылался на всех этих гигантов, на Олега Кашина и других. Но не сказано самой простой вещи: мы живем все с головой, повернутой в Россию. Я про себя скажу, что, наверное, я меньше других — я не работаю ни в каких русскоязычных эмигрантских организациях. И могу себе позволить хотя бы по работе не думать про то, что в России происходит. Хотя сейчас моя работа тоже с Россией связана. Я хочу тебе задать вопрос: а почему ты считаешь, что этот роман, как ты сказал в самом начале своей реплики, обращен в первую очередь к России? Мне кажется, совсем нет. Это роман о России для эмиграции. Люди в России все-таки немножко лучше знают, как они себя чувствуют, чем Дмитрий Глуховский. Это никак не упрек. В связи со злосчастным вопросом Глеба Морева: может ли человек, который так давно в России не был и не переживает этот опыт вместе с теми, кто находится в России, писать о внутренних российских делах? Это провокационный вопрос для того, чтобы вызвать некоторую дискуссию. У Глеба в Facebook было достаточно много интересных реплик. Это же не совсем пустой вопрос. 

Мы, конечно, считаем, что дух веет где хочет, и бесконечно приводятся примеры того, где написаны «Мертвые души». Не говоря о гении Гоголя, есть еще тот момент, что Россия не менялась в середине XIX века так скоропалительно, как она изменилась за последние четыре года и как она меняется сейчас по разным поводам. Не только по поводу войны и супер быстрого наката репрессий и политических изменений, но и, например, технологии совершенно поменялись. Они дико ускоряют перемены. Мы уезжали из России, где не надо было никакого VPN, где все работало, где связь была постоянная, а сейчас Россия живет не так. Она по огромному количеству факторов живет не так, как было, когда мы уезжали и когда уезжал Дмитрий Глуховский. Может ли он как автор эмпатировать своих героев и описывать своих героев со знанием дела? Окей, это вопрос. Кто-то отвечает на это «да», кто-то отвечает на это «нет». Очень интересно наблюдать, как люди абсолютно одинакового опыта — как одна моя подруга говорит: «О, Глуховский стопроцентно попал в мою страту», как она выражается, имея в виду описанного в романе московского интеллигента. Другая моя такая же подруга с абсолютно похожим жизненным опытом последних лет говорит: «Это вообще не имеет никакого отношения к жизни». В этом смысле я считаю, что роман Глуховского глубоко неплох, потому что с каждой душой, можно сказать, он говорит отдельно. Но мне кажется, извини за мои отступы в сторону, что это роман, прежде всего говорящий с эмиграцией. Это не роман, говорящий с Россией. Этот невероятный взрыв дискуссии, который сейчас, правда, уже сменен следующими топиками наших онлайн-дискуссий, возник именно в эмиграции.

Николай Александров: Мне кажется, роман обращен в обе стороны. Понятно, что Дмитрий Глуховский имеет полное право, создавая художественное произведение, создавать абсолютно свой мир, который может быть сопоставим с Россией или несопоставим. Как и те образы, которые появляются в романе, во многом опираются на то огромное количество информации, которое существует в интернете. И неслучайно публицистическая часть, а иногда и просто прямые цитаты из радио и телевизора, например, — это одна из составляющих романа в целом. Отсюда, собственно, и возникает еще один вопрос, который меня в большей степени волнует. Понятно, что роман Дмитрия Глуховского, и это видно, в частности, по тексту Олега Кашина или по тексту Елены Чекаловой, попытались каким-то образом сопоставить с другими текстами, которые касаются не просто России и темы эмиграции, бегства, исхода. Это связано с проблемами скорее более общего характера. Неслучайно Елена Чекалова пишет о маленьком человеке от Гоголя до Чехова и пытается разобраться, кто же эти герои. С твоей точки зрения, насколько удивляет этот ареал сопоставления — от классической литературы до современности? А у Кашина и вплоть до антиинтеллигентского романа? Насколько, с твоей точки зрения, плодотворно именно такое чтение? Почему литературные клише или рецептивные клише восприятия начинают доминировать применительно к этому тексту? Кто-то видит самые разные образцы.

Анна Наринская: На мой взгляд — не плодотворно. Это достаточно плохо для романа и самого текста. Кому, кроме очень осознанных сложных текстов, о которых мы сейчас не будем говорить, на пользу идет сравнение с Достоевским? Мы можем как угодно Федора Михайловича осуждать за его плохие консервативные взгляды, но писатель он был неплохой. Почти никому это не на пользу. Меня не то что удивил, но умилил пост Александра Морозова, очень полемичный. В «Бесах», которых он приводит, нет ни одного отрицательного героя, кроме Петруши Верховенского. Петруша Верховенский, явившийся во плоти дьявола, отрицательный герой. Все остальные — это абсолютный признак романов Достоевского. Он даже страшно увеличивает эту сложность людей и накручивает ее. Можем ли мы сказать, капитан Лебядкин — это отрицательный герой или положительный герой? Это наивный подход к полифоническому роману Достоевского, что мне даже немножко неудобно. 

Если мы говорим о моей претензии к этому роману Глуховского, то Дмитрий пишет в своем регистре. Он вообще так пишет. И написанный ровно так же с ровно такими же героями роман «Текст» мне очень нравится. Мне просто кажется, что вот та задача, которая взята в этом романе, и вот здесь в тематике романа какой-то Достоевский нам действительно мелькает, он стремится показать вот эту глубину падения, в которую ты сам можешь себя затащить в то время, когда ты даже сам, может быть, считаешь, что борешься за что-то хорошее, справедливое, или сопротивляешься, как очень долго главная героиня романа сопротивляется несправедливости, которая на нее обрушивается со страшной силой. Но, на мой взгляд, для того чтобы показать, как коррумпируется человеческая душа и остается ли в ней какой-то свет, что делают большие авторы, и не каждый обязан быть большим автором, — эту задачу такими способами не решить. Герои в романе Дмитрия плоские, кроме главной героини, где эта сложность решена очень лобовым и прямолинейным, я бы сказала техническим, путем.

Николай Александров: Ты имеешь в виду беременность?

Анна Наринская: Нет, там главную героиню зовут Ульяна. И там в какой-то момент появляется персонаж Ульяна-1 и Ульяна-2, и она сама с собой разговаривает. Почему мы сейчас вцепились в Достоевского? Если бы мы стали сравнивать, то это Иван Карамазов разговаривает с чертом, но я абсолютно уверена, что Глуховский ничего такого не имел в виду. Описание сложности — это высшая точка в этом романе. Это разделение человека на два, в котором он сам с собой разговаривает. Мне кажется, что этого недостаточно. В чем я уверена, Коль? Я уверена в том, что вселенную, которую создают некоторым произведениям, надо судить не только по тому, что в ней есть, но еще и по тому, чего в ней нет. Это осознанный выбор. Человек не пускает что-то в свое произведение, и это осознанность автора. Когда Кафка показывает мир так, как он его показывает, он очень осознанно какой-то свет и надежду в этот мир не впускает. Это не то чтобы случайно получается. Мы сейчас говорим о реалистическом романе Дмитрия, который, надо отметить, умеет писать нереалистические романы и вообще-то мастер-фантаст. Он написал вот эти антиутопии про метро и так далее. Не то что он по-другому не умеет. Он выбрал написать реалистический роман. И он выбрал срезать в этом романе всю противоречивость задыхающегося и погибающего под тоталитарным давлением российского общества, в котором, как и в любом, наверное, обществе, сохраняется некоторый свет.

И вопрос о том, как может быть этот свет сохранен и какие компромиссы стоят этого света. Я не хочу сейчас вспоминать реальные имена, но поскольку роман во многом документален и построен на действительно новостях, интервью Екатерины Гордеевой и еще каких-то документальных свидетельствах, мы знаем о людях, которые несут в России этот свет, ухаживая за больными детьми и сохраняя точки свободы в этой абсолютно несвободной стране. Дмитрий выбирает описать, например, хозяина независимого книжного магазина как слабака. Мы знакомимся с ним на том месте, когда этот человек думает о том, что китайскую машину покупать — это компромисс, а вот ездить на немецкой машине — это антипутинское деяние. Эта глупость. И Дмитрий нам сразу этого человека таким представляет. Он же выбрал, какого героя описывать. Мы с тобой знаем людей, которые сейчас в Москве что-то пытаются сохранить. Ты можешь считать, что эта попытка никому не нужна, что, как писал Теодор Одорно, «внутри плохой жизни не может быть жизни хорошей». Много есть мнений, но мне кажется, что выбор автора этого романа не попытаться даже обсудить, может ли в таком контексте существовать добро, что-то говорит об этом тексте. Потому что это осознанный выбор.

Николай Александров: Ты абсолютно права. Мне кажется, что иногда поспешное чтение или проглатывание мешает читателю обратить внимание на некоторые очень знаковые детали. Некоторые персонажи будто сотканы из клише. Вот представлена одна точка зрения — допустим, патриотическая или просто обыкновенная обывательская в духе: «Пришла война, нужно как-то жить. Почему бы не воспользоваться деньгами». Или тот же самый Максим, у которого, кстати, звучат нотки Достоевского, когда он размышляет о том, что и Запад виноват, — это еще одно клише. И Запад виноват в том, что происходит в России. «Растлили-с» — говорит Максим, имея в виду, что это растление Запада в России. И это намек на Достоевского.

Анна Наринская: Это намек на «Вы и убили-с».

Николай Александров: И таких деталей довольно много. Существуют как будто бы устоявшиеся в общественном поле мнения. Эмигранты и оставшиеся. Отношение к самой войне — спрятаться или убежать. Попытаться сохранить себя, как сам Максим пытается сохранить себя и думает, что есть что-то еще другое с этим. Шопенгауэр, Шопен, пожалуйста, слушает радио «Орфей» не случайно. Отстраняется всячески от войны, пытаясь сохранить в себе что-то. Даже разговоры персонажей построены на тех общих клише, которые существуют, но рядом с этим, и, как мне кажется, ты чрезвычайно точно это заметила, лучи света существуют в самых разных ситуациях. И в некоторых сценах, когда картонность персонажей, если использовать эту претензию, которую многие предъявляли к Дмитрию Глуховского, исчезает, вдруг неожиданно появляется жизнь. Там целый ряд очень важных эпизодов  — например, отповедь Ульяны, когда она едет в поезде и входят солдаты, которые возвращаются с побывки и чувствуют себя в своем праве. В результате этой полемики, когда она говорит: «Меня уже мой защитил», имея в виду, что Саша лежит в госпитале раненый, вдруг неожиданно проявляется в солдатах эта человечность. За исключением одного белобрысого, который смотрит на Ульяну уже не просто как на молодую женщину, а, как пишет Глуховский, «как волчара на овечью глотку». И вот эти детали оказываются, как мне кажется, очень важны, как и странный язык, на который обращали внимание, как будто искусственный. С одной стороны, диалектизмы и даже какое-то вологодское оканье, северорусский диалект проглядывает, но с другой стороны, как будто эти языки, на которых говорят герои, тоже как-то скомпонованы и превращаются в нечто иное.

Анна Наринская: Можно я тебя на минуту перебью?

Николай Александров: Да.

Анна Наринская: Любое искусство — это или пан, или пропал. Мы все время с тобой бедного Дмитрия, к которому я очень хорошо отношусь, ставим в контекст гигантов, где действительно довольно сложно с этим всем сравнивать. Если уж мы начали, то он сам подставился, написав этот реалистический роман.

Николай Александров: Мне кажется, что он не реалистический, он совершенно по-другому сделан.

Анна Наринская: А вот я эту претензию имею — что он реалистический. Это для меня претензия. Герои Платонова и Зощенко, говорят придуманным языком, которого нет. Однако это настолько узнаваемо, особенно у Зощенко. Когда его герои говорят, тебе кажется, что это потрясающий портрет времени. Разумеется, это придуманный язык, и никто так не говорил. Ты не должен полностью портретировать. Это надстройка над тем языком, который в реальности существует. На мой взгляд, например, этого совершенно не получилось. И когда есть такие попытки, например, очень сгущенный язык такого московского хипстера, который употребляет все хипстерские слова в одном флаконе…

Николай Александров: Это же намеренная квинтэссенция.

Анна Наринская: На мой взгляд, этого не получилось. В наших спорах об искусстве есть такой прием, когда ты говоришь: «Это мне не нравится», а твой оппонент тебе говорит: «Это же автор специально». Мало ли что человек сделал специально? Специально сделал, но не получилось. Мне кажется, мы не можем отнять у этого текста одного факта. Никто этого не сделал, а Дмитрий сделал. Я не читала, но все мне советуют роман Олега Радзинского «Покаянные дни» и еще какие-то романы и сборники рассказов о теперешней России людей, которые живут внутри России. Есть сборник рассказов, который называется «Скоро Москва». Все страшно хвалили молодую писательницу. Прошу прощения, что не могу сейчас вспомнить ее имя, но все очень хвалят. По реакции мы видим, что такой запрос был у нас самих. Чтобы я стала русскую книжку читать? А я скачала, мне еще и помощь нужна была, потому что у меня по одному нажиму не скачивалось. И вот я из тех людей, которые «проглотили». Я просто читала без остановки, книга недлинная.

На мой взгляд, эта книга плоская. Повторюсь, чтобы суммировать свои претензии, автор супер облегчил себе задачу. Он действительно описал мир, где все пропитаны тоталитарным соком, никого хорошего не осталось, и в этом смысле практически нет никакого конфликта. Какой конфликт? Героиня приходит в больницу, и мы с тобой до эфира немножко поспорили о том, насколько там не так ужасен главный врач в этой больнице и что он типа нейтрален. И у нее начинают с порога вымогать деньги и хамить. Я не говорю, что такого не может быть, но просто это очень консистентно в этом романе. Она едет в маршрутке, там происходит какое-то отвратительное событие.

Николай Александров: Это самая искусственная сцена в романе.

Анна Наринская: Кроме того, там очень демонстративно все отворачиваются, и никто этого отвратительного мужика, который пытается женщину сдать ментам, не останавливает. Это полная консистенция, за исключением слабака-интеллигентишки, общества, сдавшегося тоталитаризму. Некоторым агнцем на блюде оказывается несчастный солдатик, которому на СВО оторвало ноги. Это сделано символично. Он не помнит, что с ним произошло, и как он шел. Мать его записала. Он именно жертва, он агнец, вокруг которого строится мысль.

Николай Александров: Это не совсем так. Он сам решил. Мать просто согласилась.

Анна Наринская: Там говорится, что мать его записала или сдала.

Николай Александров: Это говорят другие персонажи, а Ульяна говорит, что он пришел и сказал. Там есть еще одно очень важное объяснение, потому что его бабушка говорит матери Саши: «Он даже слизней не убивал, которых с капусты собирал. Он таким стал после того, как его побили в милиции». Вот откуда все идет.

Анна Наринская: Подожди, но это не отменяет того, что он жертва?

Николай Александров: Да, конечно, конечно.

Анна Наринская: Я должна тебе сказать. Мы с тобой беседуем более получаса, и за это время текст стал казаться мне гораздо лучше, чем когда мы с тобой начинали разговор. Смотри, сколько мы с тобой всего обсудили. Мы помним какие-то его фрагменты. Я свою претензию в том, что Глуховский играет с темой и ситуацией в поддавки, не снимаю. Я считаю, что это отрицательное, суперважное и так далее. Я продолжаю считать, что, как и во всем своем творчестве, он не самый прекрасный описыватель сложных людей, а любой человек сложен. Простых людей не бывает. Видишь, сколько всего мы помним и сколько он дал каких-то моментов для обсуждения? Сейчас мне кажется, что все-таки это все очень важно. Что я говорила? Суперважный момент — это то, что он это сделал. Есть писатели и писательницы, которые регистрируются в этих чатах матерей солдат, которые отслеживают, где их дети на СВО или пытаются их найти, а в конце концов уже начинают действительно думать о компенсациях. Вопрос вокруг денег за погибших — это очень важная точка, нарыв, какая-то важнейшая иллюстрация болезни общества. Это не Глуховский открыл. Есть выдающиеся интервью Катерины Гордеевой с матерями солдат, где об этом тоже говорится, хотя оно довольно давнее, тогда это не было еще у нас центром дискуссии. Можно много говорить: «Мы сидели на кухне и тоже так это интересно обсуждали. У нас такой спор был про эти гробовые». Но мы на кухне говорили, а Глуховский роман написал, загрузил его в сеть, и все читают. Для меня это уже неубиваемый аргумент. Он почувствовал важность вот именно этого. И я с ним совершенно здесь согласна, что вот этот момент еще и суперсимволический — обмен ребенка на деньги. Я должна зрителей и слушателей предупредить, что мы уже много наспойлерили, а сейчас пойдут абсолютные спойлеры. Литературные критики по-другому не умеют. То, что в итоге главная героиня отказывается от ребенка, — это, конечно, суперсимволично. Матери предают детей.

Последнее, что я скажу, а дальше, наверное, ты уже должен выступить, — меня очень задевает, что он главными виновными назначил женщин. Я это вижу, и я это чувствую. Ты можешь сейчас мне возразить, я своего мнения не поменяю. Я абсолютно с этим не согласна. Я не согласна с тем даже, что женщин в этом смысле можно сделать иллюстрацией общей деградации. Я как раз вижу, что именно женщины сейчас находятся гораздо больше в оппозиции, чем мужчины. Пускай это не такая активная позиция, но если ты сейчас получишь фотографию из клуба «Рассвет», где вечер Левы Рубинштейна, кого там будет больше — мужчин или женщин? Женщин на треть больше. Только не рассказывай мне о том, что женщины дольше живут и там сидят одни старушки. Это все отстранение, попытка именно себя культурой оградить, но в каком-то активном смысле что-то организовывая — если ты посмотришь, а я за этим слежу, кто ходит в экскурсии по местам табличек последнего адреса, которые почти уже все содрали, и либо размещают новые картонные таблички, либо просто слушают рассказы про репрессии, а это достаточно опасно, потому что «Мемориал», как ты знаешь, уже сейчас экстремист. Если ты посмотришь фото этих экскурсий, то там одни женщины.

Мне кажется, что это несправедливо. Человек не обязан это описывать. Глуховский описывает этих плохих женщин, охотившихся за гробовыми, а женщин, которых убивают вернувшиеся с СВО люди, счет которых уже пошел на десятки? Он создает эту ситуацию в вагоне, о которой ты говорил, где сидит наша главная героиня, и входит несколько солдат, готовые ее чуть ли не насиловать. Он как бы к этому подводит, но от этого быстренько уходит, потому что по-другому бы развивался сюжет, если бы они ей что-то сделали. Правда? На мой взгляд, это очень несправедливо к женщинам. Я это чувствую, и мне это неприятно, но это уже мои личные чувства. В остальном мое резюме такое: это не большая литература. Это достаточно уплощенная и специальным образом сглаженное в плохую сторону демонстративное высказывание с очевидным набором персонажей. Но я не могу не уважать автора за понимание того, что такое цайтгайст, то есть шум времени.

Николай Александров: Я хотел тебе задать вопрос. Ты говоришь, что главная героиня предает сына, — так она на самом деле его сохраняет. Если говорить об Ульяне, там никакого предательства нет.

Анна Наринская: Дорогие слушатели. Возможно, в некотором раздражении я самый конец не так прочитала. Не слушайте меня, слушайте умного Колю.

Николай Александров: Если все-таки пытаться подводить какое-то резюме, то что мне кажется важным в романе Дмитрия Глуховского? Все говорят, что нет ни одного положительного героя. На самом деле практически в каждом персонаже, даже в этой звероподобной со свинячьими глазками Татьяне Николаевне, которая как будто действительно приносит в жертву своего сына, даже там появляются эти нотки, пускай и через отрицание. Работала на птичьей фабрике всю свою жизнь, пыталась выбраться из деревни, которую ненавидела вместе с огородом. Ничего у нее в результате не получилось. С этого же и начинается роман, если вспомнить главную героиню Ульяну, которая мечтает о другой жизни. Этот мир, в который она попадает, не отпускает ее. С другой стороны, она мечтает о самостоятельности, о том, чтобы быть независимой. Ни от кого не зависеть и добиться свободы, чтобы как-то сопротивляться этому миру. То есть, там есть множество самых разных мотивов…

Анна Наринская: Я этого ничего не почувствовала. Вероятно, есть произведения, которые на разных людей по-разному влияют. Ты описываешь ровно то, чего мне там не хватает. И не просто не хватает, потому что я достаточно жестко считаю, что этого там нет, и ставлю это очень сильно в упрек. Ты сейчас сказал: «Посмотри, а там есть вот это». А я все свои претензии строю буквально на том, что там этого нет. В биографии Ульяны, безусловно, мы видим, какие унижения она проходит в начале в массажном салоне в Вологде и как достойно она себя ведет. Попытки этого я вижу, но чтобы это удалось и чтобы это составляло эти образы — этого там нет, на мой взгляд. Кроме, может быть, Ульяны в середине романа, нет ни одного героя, про которого ты не знаешь, что тебе и думать. Все герои авторской интонацией оценены очень однозначно.

Раз уж мы обсуждаем, что нам в романе понравилось, я хочу вам рассказать про одну сложную вещь. Мне очень понравилось, что Дмитрий ее ввел. Мне кажется, что это немножко устроено больше, как в статье, чем как в литературе. Он показывает, что быть антипутинским — это привилегия. Что главный герой является таким отстраненным от пропаганды, читающим «Медузу», понимающим, что к чему, и имеющим немножко презрительное отношение ко всему происходящему — это привилегия. В начале героине ставят VPN, и это тоже достаточно значимо. До этого она без всякого VPN жила и вообще ничего не читала.

Николай Александров: Ее подруга спрашивает: «В какую страну ты хочешь?», а Ульяна говорит: «Франция». Дмитрий Глуховский здесь нам машет ручкой.

Анна Наринская: Хоть VPN-ом попутешествовать в Париж, да. То, что делает главная героиня относительно принявших ее московских интеллигентов, — это действительно очень похоже на конфликты в фильмах Звягинцева, и даже на любимый мой фильм Шаброля «Церемония». Это конфликт, искусством уже окормленный: какие-то интеллигентные люди принимают не такую образованную и провинциальную родственницу, а она им мстит за их хорошее отношение. А было ли это отношение, по сути, хорошим? Давайте мы с вами вместе решим. Как они к ней относились? Показывали свое презрение? Показывали ей, что она неполноценная и недостаточно хороша для них? Там вокруг этого много построено. Неприятие ее взглядов и того, что Саша пошел на «СВО», и главный герой ее не принимает, потому что он против всего, что в России происходит, — она это воспринимает как презрение. Как то, что они просто считают, что она и такие, как она, недостаточно хороши. На мой взгляд, это единственный тонкий момент в этой книжке. Мне очень нравится сама концепция этого, как это прописано и как читательская симпатия должна по идее перемещаться и не знать, что делать, но, на мой взгляд, герои такие плоские, что там просто никакая симпатия не подключается. Возможно, это я про себя, а у кого-то подключается. Что я хочу опять же сказать? Спасибо тебе, Коля, за этот разговор, потому я сейчас думаю об этом тексте гораздо лучше, чем когда мы начинали. Перечитывать я не стану, но пересмотрю.

Николай Александров: Аня, тебе тоже, конечно, спасибо. Если уж задавать какой-то вектор прочтения, ты замечательные слова сказала, говоря о героях в целом, произнеся такое выражение, как коррупция души. Мне кажется, во многом именно об этом Глуховский пишет. Каким образом из человека исчезает человечность и в то же время в нем остается? Потому что все герои оказываются перед выбором: посочувствовать или нет, отказаться или нет. И этот выбор существует не только у главной героини Ульяны. Она все время внутри спорит с собой — сделать или не сделать. Сначала вообще решается ничего не делать. И это одна из удивительных вещей, почти в терминах Достоевского буду говорить, — как зло входит в человека и как человеческая душа этому злу сопротивляется. Единственное, чего мне не хватало, — попытки все-таки ответить на вопрос: в чем природа этого зла? Что же это такое, что, оказывается, на самом деле роднит всех этих самых разных героев, несмотря на их совершенно разный жизненный опыт, социальный статус и политические позиции? К этому Глуховский подводит, но на этот вопрос не отвечает, может быть, потому что на него действительно достаточно сложно ответить.

Анна Наринская: Мне кажется, это огромные требования к автору, чтобы он еще и природу зла объединил. Он все-таки написал достаточно политический роман, и природа зла там очевидна: это тоталитаризм, война и стремление людей в этой ситуации выжить. Ты становишься все более и более комфортным в ситуации, которая ужасна. Есть иллюстрация этой фразы Теодора Адорно: «Не бывает хорошей жизни внутри плохой». Но с Теодором Адорно такая проблема, что он сам что-нибудь такое замечательное говорил, а потом этому не следовал. Он говорил: «Не будем писать после Освенцима» — и прекрасно писал. Красивых фраз можно сказать много. Насколько мы должны генерализировать? Мои студенты скажут, если я им перескажу роман Глуховского: «А капитализм ровно так же коррумпирует человеческие души». Автор говорит, что Запад с Россией так себя вел, что до этого довел. Тебе скажут, что западное общество несправедливо, по-другому, чем Россия, несвободно. Я тебе пересказываю, я так вообще не считаю. Но огромное количество молодых людей, с которыми я соприкасаюсь по работе, скажут тебе, что все души по умолчанию коррумпированы вот этой капиталистической иерархией.

Слава тебе господи, Дмитрий про что-то конкретное пишет. Я считаю, что это плюс. Он говорит, что есть страна, в которой вот такая ситуация и вот в ней с людьми такое происходит. Некоторая автохтонность того, что написано, мне кажется плюсом. Я себе прекрасно могу представить, какой-нибудь другой сеттинг, где можно получить деньги за жизнь человека, страховку или что-то в этом роде, и это все происходит в одноэтажной Америке, и это мог бы быть отличный американский фильм. Я думаю, что фильмы Звягинцева немножко этому мешают, но это прекрасный сценарий, и, возможно, кто-то из оппозиционных режиссеров сделает из этого фильм, и это будет сниматься где-нибудь в Риге, или в предместьях Берлина, или еще где-нибудь, похожем на Россию. Я думаю, как фильм это может очень выиграть, потому что сильные актеры могут придать выпуклости этим персонажам. Если вспомнить фильм Звягинцева «Елена», то как там прописан этот главный герой, новый русский, которого играет Андрей Смирнов? Но Андрей Смирнов так его играет, что ты действительно весь фильм не понимаешь, плохой он или хороший. Это дурацкие слова — плохой он или хороший, но ты весь фильм вообще не понимаешь, что про него думать. То человеческое в нем просыпается, то, наоборот, он как робот себя ведет. Мне кажется, что у этого текста Дмитрия Глуховского в этом смысле большие перспективы.

Николай Александров: Если уж мы заговорили о некоторых воплощениях кинематографических и драматических реализаций, то в завершение нашего разговора, тем более что ты сказала, что Дмитрий Глуховский вывел тебя из того пространства творческого, в частности, в котором ты находишься, можешь ли ты сказать несколько слов о своих проектах?

Анна Наринская: Я занимаюсь исключительно и только светом. Я пытаюсь что-нибудь новое делать, не связанное обязательно с Россией. Мне казалось, что раз я уж уехала, то очень важно не зацикливаться на своем прошлом. И российское настоящее в каком-то смысле тоже мое прошлое, потому что я там уже не живу и даже въехать туда не могу. Но есть проекты, которые со мной живут, и один проект мы начинали с замечательной артисткой Алиса Хазановой, это была ее идея вначале. Это проект спектакля по последним словам российских политических заключенных. Он называется «Последнее слово». Я его сделала по последним словам исключительно женщин-политзаключенных. Он оказался, и это было поразительно, в берлинском театре «Горький» уже в декабре 2022 года. Потом он шел в театре Мэрилебон в Лондоне, потом он шел в Америке уже в более концертном исполнении без больших видеопроекций, в которых он шел в больших театрах. А теперь я делаю новую версию этой драмы для замечательного Мюнхенского камерного театра. Я горжусь этим сотрудничеством. 

Ужас в том и заключается, что у меня абсолютно полный новый набор моих героинь. Слава богу, какие-то мои героини вышли в начале, например Скочиленко поменяли, а какие-то там, слава богу, просто вышли, как совершенно замечательная ингушская правозащитница Зарифа Саутиева, последнее слово которой, кстати, есть на YouTube. Вообще моя идея о том, что последние слова — это практически обновленный в путинское время литературный жанр и практически новое медиа, как-то оправдывает себя. В частности, люди снимают иногда эти последние слова тайком. И последнее слово Зарифы Саутиевой, которое является документальным свидетельством того, что с ней происходило в СИЗО, и о том, кто с ней там сидел — это, по-моему, просто головокружительно. Вот она, слава тебе господи, вышла сейчас. Но у меня полный новый набор этих женщин, от Жени Беркович и Светы Петрийчук до Ани Андреевой, которая села по делу «Весны». У нее потрясающе последние слова. Это просто литература. Она говорит очень конкретно и не теоретизирует. Душераздирающее последнее слово Марии Пономаренко. Ты плачешь, когда читаешь. Это сбивчивая речь, где уровень несчастности — это такой градус, где ты не знаешь, что тебе с этим делать. Это что-то полностью противоположное тексту Глуховского. Я выбрала женщин, но есть и Шлосберг, и Скобов. Есть потрясающие последние слова. И мужчин, конечно, сидит больше, тут не о чем говорить.

Те люди, которые не смирились и которые не согласились. Знаешь ли ты, что сейчас за последние слова добавляют срок? Ты прямо внутри своего последнего слова в суде можешь наговорить на новую статью. Пока что, мне кажется, сроков не добавили, а штрафов очень много навертели за эти последние слова. Я вижу благородство, которое там есть. Эти люди — это те же люди из Вологды. Не все они Жени Беркович из Питера и театральные режиссерки из Москвы. Я-то вижу другую сторону. Пускай она не так массово представлена, но откуда-то они выросли все. И мне было бы очень интересно прочесть, откуда эти замечательные люди выросли. Я не говорю, что нужно какую-то апологетику делать. То, что Глуховский описывает, — там такого человека просто быть не может. Человека, как Анна Андреева из «Весны», просто не может быть. Он пишет, что все заражаются, но я не согласна, и проект мой как раз об обратном. Так что, будем надеяться, в феврале что-нибудь у нас в театре будет.

Николай Александров: Аня, огромное спасибо тебе за беседу. Я буду ждать твоего проекта. Важно было поместить его еще и в контекст разговора о романе «Регистрация» Дмитрия Глуховского, который для всех доступен сейчас. Спасибо.

Анна Наринская: Пока. Спасибо вам, что слушали.