«Этот мрак с ростом поборов и ухудшением уровня жизни не остановится». Владимир Милов — о новом проекте бюджета, ВПК и сделке с Трампом

Марфа Смирнова: Всем привет. Меня зовут Марфа Смирнова, и это программа «Марфалогия» на YouTube-канале The Insider Live. Сегодня у нас в гостях экономист и политик Владимир Милов. Владимир, здравствуйте. Рада вас приветствовать в нашем эфире.

Владимир Милов: Здравствуйте. Рад вас видеть.

Марфа Смирнова: Начну с этой пресловутой дизельной сделки, заключенной между Москвой и Вашингтоном. Тем более что появились новые подробности. Вице-премьер Александр Новак сообщил, что Россия к концу года увеличит этот экспорт до 3,5 миллиона тонн в месяц. Изначально, я напомню, вообще звучала цифра, что Россия всего поставит около 5 миллионов тонн дизельного топлива в США. И сейчас, опять же это слова Новака, это позволит России занять больше 10 процентов мирового рынка дизеля. Видимо, не только рынка дизеля в США.

Мы до этого все последние дни говорили о том, что с экономической точки зрения эта сделка — капля в море. Делают ли новые данные, которые приводит Новак, эту сделку с финансовой точки зрения более выгодной для России?

Владимир Милов: Давайте я объясню, потому что там некоторая путаница происходит. Есть параметры сделки по поставке дизеля в Соединенные Штаты, которые не просто объявил Трамп, но они предусмотрены американской генеральной лицензией. Они очень четко сказали, сколько готовы разрешить России поставить в Америку, и это достаточно мало. Поэтому все разговоры о том, что сама по себе сделка по масштабу не очень большую роль играет, остаются валидными. Это всë не меняется.

Дальше есть большая подводная часть айсберга, которая состоит в том, что Россия сама запретила экспорт дизельного топлива. До недавних последствий украинских ударов по российским НПЗ Россия действительно была крупнейшим экспортером дизеля на мировой рынок. И, собственно, вот эти цифры примерно соответствуют возвращению в качестве крупного поставщика. Россия сама с этого рынка ушла, то есть в ответ на дефицит дизеля на внутреннем рынке ввела запрет на экспорт. И вот сейчас стоит вопрос о том, чтобы она на этот мировой рынок вернулась, запрет сняла и так далее.

Здесь есть два параллельных сюжета. Первый — это сделка с Трампом по поставкам дизеля в Штаты. Она небольшая, и так и остается небольшой. Цифра, о которой говорит Новак, видимо, связана с тем, что в России пересмотрели свое отношение и готовы экспортировать на мировой рынок какие-то значительные объемы дизеля. Но это было внутреннее решение — запереть ее у себя и на экспорт не выпускать. Если они запрет на экспорт дизеля отменяют, то это действительно может привести к большим объемам поставок. Этот дизель востребован, на рынке мировом сейчас дефицит, и Россия получит от этого деньги. Единственное, что ценой за это будет, скорее всего, рост цен на дизель на внутреннем рынке, который они пытались сдержать запретом экспорта. Это чисто внутренняя российская история, и напрямую со сделкой с Трампом она не связана.

Марфа Смирнова: Я правильно понимаю, что пока что есть договоренность о поставках только в США? И эти поставки — не такие большие деньги для российского бюджета? Почему тогда так много разговоров, и мне с самого начала было это непонятно, что эти деньги пойдут на новые ракеты, на войну и так далее, если это совсем небольшая сумма?

Владимир Милов: Марфа, вы правильно понимаете. Многие из тех, кто внимательно анализирует эту ситуацию, тут же выступили, написали и призвали не паниковать, потому что действительно объем сделки небольшой. Шума было много по нескольким причинам. Есть традиционный санкционный скептицизм. Как только с Усманова или с Фридмана снимут европейские санкции, все начинают бежать и кричать: «Всë пропало!» Это очень модная история. Здесь есть этот эффект — все просто расстроились от того, что Америка впервые за долгое время начала снимать масштабные и заметные санкции, которые действительно принесут России какие-то деньги.

Важная объективная вещь здесь в следующем: эта договоренность была подана в таком формате, что мы не знаем, что за ней стоит дальше. Это может быть только первый шаг в более масштабной распечатке американского санкционного режима для России. Российская пропаганда это всë так и подает. Ремарки Трампа как раз фокусировались на том, что типа Россия ему очень нужна и важна для международного топливного рынка и его стабилизации, а Украина какая-то плохая и не важна совсем. Люди ждут, что это станет только первым шагом в более глубоком демонтаже санкционного режима, и мы это никак не контролируем, потому что это всë в голове у Трампа происходит и он может выкинуть всë что угодно. В этом плане это очень плохой признак, потому что это действительно может стать началом масштабной эрозии американских санкций, которой за предыдущие полтора года удавалось избежать. Вот такие комментарии мы слышим по этим причинам. Пока сама по себе сделка большого урона не нанесла, но никто не знает, какие ветры подуют за ней и как это повлияет на изменение позиции по санкциям американской администрации.

Марфа Смирнова: Как бы вы прокомментировали слова Скотта Бессента, министра финансов США, который упрекнул европейские страны в лицемерии, потому что они обвиняли Трампа и Штаты в том, что он теперь будет торговать с Россией дизелем, а некоторые европейские страны всë это время покупают российский газ?

Владимир Милов: Это традиционная стратегия администрации Трампа — переводить стрелки на других. Они никогда ни в чем не виноваты, виноваты всегда другие. Когда мы обсуждаем такие вещи, важно смотреть не на статику, а на динамику. Динамика у Европы очень впечатляющая, они за несколько лет более чем на 90% снизили покупку российских энергоресурсов. Продолжают покупать в основном две страны, Венгрия и Словакия, которые были вообще союзниками Трампа и отказывались от идеи российских санкций в принципе. Но и на них найдена управа. Сейчас ЕС в последних стадиях имплементации плана, когда с 2027 года они вообще от всего этого откажутся. Технически какие-то деньги из Европы в Россию пока идут, но в динамике это всë резко уменьшается и должно скоро вообще прекратиться.

С администрацией Трампа динамика ровно обратная. Они много говорили о том, что хотят остановить войну, но вдруг начинают без какого-то прогресса в мирных переговорах и уступок со стороны Путина снимать с него пока еще не очень большие, но важные санкции с точки зрения того, что это касается одного из ключевых экспортных секторов российской экономики. Если посмотреть по балансу, то вроде действительно Европа покупает, а Штаты нет. Но если посмотреть на действия, то действия идут в противоположных направлениях: Европа быстро уходит от российской энергозависимости, а Америка, наоборот, начинает внезапно санкции снимать.

Марфа Смирнова: К последним новостям — удары по дата-центрам «Яндекса» и «Сбера». Насколько здесь всë страшно? Мы видим заголовки о том, что, возможно, перестанут работать банкоматы, не будут выдавать деньги с депозитов, начались проблемы с выплатами кредитов. Такие новости живут сейчас всего пару дней, а потом как будто бы всë налаживается и жизнь продолжается. С другой стороны, были сообщения о том, что эти дата-центры «Яндекса» будут ремонтировать около полугода. Это как-то бьет по банковской системе? Что тут самое важное?

Владимир Милов: Бьет, конечно. Новость даже не два дня, а меньше живет. Помните, у нас чума еще была несколько дней назад? Сейчас она куда-то делась. Если серьезно, есть несколько вещей. Во-первых, была достаточно хорошая длинная публикация у Forbes по итогам ударов по «Яндексу» на прошлой неделе, где они говорили о ключевой проблеме, которая есть сегодня в России, — это очень высокая концентрация серверных мощностей. У нас не распределенная инфраструктура, а ограниченное количество, несколько десятков дата-центров, где основные сосредоточены серверные мощности. Вторая проблема — это сверхцентрализация экономических потоков и операций. То есть у нас есть несколько десятков крупнейших корпораций, на которых замкнута вся экономика. У нас экономика очень монополизирована и низкоконкурентная. Грубо говоря, в каждой отрасли есть свой Сбербанк. Бизнес-процессы менее распределенные, и всë очень зависит от того, в кого попали. Третья большая проблема в том, что России не удалось так, как они рассчитывали, успешно пройти путь импортозамещения западного железа. В цифровой инфраструктуре мы видим, что правительство снижает планки целеполагания по импортозамещению западного «железа». Условно говоря, если какие-то иностранные серверы там стоят, то восстановление этого дела может оказаться делом непростым, долгим и дорогостоящим. И не факт, что вообще выйдет.

Я понимаю, что народ нетерпеливый, но посмотрите, как это было, например, с НПЗ. Больше трех лет украинцы бьют по российским НПЗ. Только к лету 2026 года, когда удары приобрели таргетированность и системный характер по крупнейшим бензиновым заводам, удалось создать масштабный кризис. И лишь спустя несколько месяцев мы видим в статистике по нефтепереработке, как действительно сократились мощности. Поэтому, пардон, я многих разочарую, но простой ответ на тему последствий для экономики от ударов по дата-центрам: придется ждать, но риски есть. Риски здесь зашиты очень большие. Мы сразу, конечно, всех последствий не увидим, но тем не менее концентрация там сверхвысокая. И я уверен, что у них будут большие сложности. Хотя сейчас они начали говорить о том, что будут активно убирать дата-центры под землю и делать их менее досягаемыми для таких ударов. Я знаю, что многие корпорации, например «Сбер», это уже активно делали. У них большая часть серверных мощностей под землей. Наверняка и у «Яндекса» такое тоже есть. Поэтому какие-то последствия, безусловно, будут. И это очень осложнит дальнейший переход всей экономики на цифровую инфраструктуру. Это будет приводить к сбоям и так далее. Такого, что перестанет всë работать и будет полная катастрофа, конечно, не будет, но сложности это вызывает очень серьезные. И как мы видим, такие вызовы и уязвимости у них есть.

Марфа Смирнова: Мне кажется, что в эти риски уже многие, особенно последние месяцы, перестают верить. Если возвращаться к событиям этого лета, то Украина била по Wildberries, десятки складов, чуть ли не каждые два дня новые прилеты, потом били по Озону, параллельно били по НПЗ. Некоторые выходили из строя, потом их ремонтировали. Мы помним эти безумные очереди на заправках в некоторых регионах России, а сейчас всего этого как будто и след простыл.

Владимир Милов: Не совсем так. Мы просто привыкли к этому фону. Если вы хотите посмотреть про очереди, то это всегда лучше делать в региональных новостях. Там по всей стране проблема с бензином большая, и она никуда не уходит.

Марфа Смирнова: Я периодически захожу на сайт ГдеБенз.

Владимир Милов: Да, только сайт ГдеБенз — это агрегатор. Чем лучше региональные новости? Они в реальном времени показывают некую общую интегральную картинку по регионам. На ГдеБензе в Москве решили проблему, а это значит, сильно падает картинка дефицита. Но при этом в Нижнем Новгороде или в Ростовской области полная жопа, я извиняюсь, и очереди только нарастают. Я просто рекомендую завести себе такую подборку и периодически на эти сайты заходить.

ГдеБенз не очень показателен, потому что он не отражает блуждающий характер топливного дефицита по всей стране. Мы видим, что в одних регионах ситуация временно улучшается, но тут же ухудшается в других. Мы видим и российскую статистику. Кстати, не факт, что она теперь продолжится, потому что Путин издал новый указ, чтобы ее еще больше засекретить. Мы видим, например, оценки Bloomberg, которые оправдываются. В начале октября самая низкая точка по объемам переработки нефти составила 3,6 миллиона баррелей в день. При этом нормой для прошлого лета 2025 года было 5 с лишним миллионов. Это очень серьезное падение примерно на треть нефтепереработки ниже нормальных уровней, и она не чинится. Ситуация не улучшается. Они решили проблему частично только за счет импорта, который очень дорогой и который дотируют импортным демпфером из бюджета, и за счет разбодяживания бензина с какими-то низкооктановыми фракциями, которые плохо влияют на двигатели, но последствия мы почувствуем позже.

У нас просто такая психология восприятия: первая острота пропала, и нам кажется, что проблема ушла. То же самое с Wildberries. Они отложили разрекламированную сделку с ВТБ, и это очень важная история, потому что они хотели создать крупнейший торгово-банковский конгломерат и монополиста в сфере платформенной экономики. У них явно это срывается, потому что ВТБ не хочет принимать на себя дополнительные новые риски и убытки Wildberries, который сильно пострадал. Мы видим, что и модель платформенной экономики приходится перестраивать, потому что крупных складов, которые позволили бы экономить издержки, у них больше нет. Проблемы никуда не делись. Эти удары нанесли серьезный ущерб, просто есть такая особенность нашей инфосреды и инфоповестки: когда всë переходит в стадию расхлебывания многомиллиардных последствий, это становится неинтересно. Интересно, только когда всë горит.

Марфа Смирнова: Опять же, сейчас Зеленский, по всей видимости, приостановит удары по НПЗ. Понятно, что американцы много чем угрожают. Что это изменит для Украины?

Владимир Милов: Это плохо, потому что удары по НПЗ выводили из строя те мощности, которые как-то удавалось отремонтировать или пока еще оставались в рабочем состоянии. Мы видим, например, что за июль, август и сентябрь ситуация с нефтепереработкой в России не улучшилась и даже в каком-то отношении ухудшилась из-за того, что удары продолжались. Если Украина остановит удары, будет больше возможностей для Путина починить какое-то оборудование и ситуацию стабилизировать.

Мы видим, насколько сильно влияет топливный кризис на российскую экономику. В Госдуме прошли слушания по проекту бюджета, где выступал зампред Центробанка Заботкин, который прямо сказал: «Удары по инфраструктуре остановили снижение инфляции и вместе с этим остановили снижение ставки». Это, на мой взгляд, самое яркое признание, которое до сих пор было. Если дать Путину паузу и возможность дышать и ремонтировать это оборудование, то это ему сильная подача и он действительно сможет ситуацию стабилизировать. Поэтому Украина и била так активно и поэтому Трамп на нее так давил. Это очень серьезный фактор, который может негативно на всë повлиять.

Марфа Смирнова: В КПРФ заявили, что тяжесть войны, я цитирую, «должны нести все россияне». Госдума рассматривала законопроект об исполнении бюджета, обсуждали дефицит, и вот один из депутатов Госдумы таким образом пытался предупредить население, что надо к чему-то готовиться. К чему? Тяжесть войны должны нести все россияне. Так они уже несут ее четыре с половиной года.

Владимир Милов: Мне кажется, один из главных выводов, который следует из нового проекта бюджета, — что этот мрак с постоянным повышением налогов, с ростом поборов, всевозможных тарифов и с ухудшением уровня жизни не остановится. Этот бюджет говорит о том, что им нужно еще больше денег и что брать их негде, кроме как с населения, поэтому они будут продолжать повышать налоги. Туда заложены очень серьезные повышения тарифов, туда заложено сокращение социальных расходов. Одна из важных вещей этого бюджета — то, что они по живому режут не только очень многие статьи социалки, но и поддержку важнейших отраслей экономики, того же агропромышленного комплекса, от чего пострадает большое количество людей. Денег людям будут давать меньше, забирать у них будут больше, и всë это нужно для того, чтобы финансировать войну. Это довольно очевидно. Я не знаю, о ком из депутатов конкретно вы говорите, но эта мысль довольно часто звучит от представителей власти и «Единой России» в связи с внесением этого бюджета. Они говорят: «Пока у нас так называемая СВО, придется вам терпеть». Эта мысль не новая.

Марфа Смирнова: Анатолий Локоть, депутат от КПРФ.

Владимир Милов: Это бывший мэр Новосибирска, который стал сейчас первым зампредом комитета по бюджету. Не знаю, точно ли его процитировали. Он довольно косноязычный чувак. Кстати, Локоть на этих слушаниях по бюджету очень переживал, что режут по живому расходы на машиностроение и на аграрный сектор. Он был одним из тех, кто с сожалением высказывался о том, что власти хотят всë это заморозить. Для этих сфер экономики это будет болезненно.

Марфа Смирнова: Вроде бы он выразился не косноязычно, хотя, может быть, кто-то отредактировал: «Мы стремимся к тому, чтобы преодоление этих трудностей, борьба эта, она нас не разъединяла, а объединяла». Объединились в последнее время учителя, особенно много подобных роликов в Instagram. До этого была такая же история с врачами. Я делала, кстати, про них большой материал, можете посмотреть у нас на канале. Это я всем зрителям советую. Учителя массово жалуются, во-первых, на очень низкие зарплаты. Для меня стало шоком, что где-то у учителей зарплата 25–30 тысяч, то есть в два раза ниже, чем МРОТ. Врачи жалуются на то, что их за те же деньги заставляют принимать по пятьдесят пациентов в день.

Все эти проблемы в бюджетном секторе были всегда, но мне казалось, что в последнее время стали всем зарплаты поднимать. Понятно, что инфляция и всë дорожает и что на самом деле денег больше не становится. Но почему в последние пару месяцев сначала врачи, а потом учителя? Две главные профессии.

Владимир Милов: Им не сильно что-то поднимали. Если им поднимали оклад, тут же срезали на аналогичную сумму разные надбавки. Вы знаете, что у учителей, врачей и работников бюджетной сферы сложная система оплаты труда. Сам корневой оклад много не значит, и они стараются добирать различными надбавками и прочим. И вот это довольно жестко резали. В чем история последних пары лет? У нас индексации, которые заложены в бюджете, планируются ближе к тем официальным цифрам Центробанка, которые озвучиваются по инфляции, то есть 4–5 процента. У нас и официальная инфляция гораздо выше, и реальная тоже. Население реальную инфляцию устойчиво оценивает в 15 процентов. Можете посмотреть ежемесячные публикации ЦБ вместе с «инФОМ», где они мониторят так называемую ожидаемую и наблюдаемую инфляцию. Наблюдаемая — это та, которую люди сами видят, и это 15 процентов. Скорее всего, так и есть. Один из критериев, по которому мы можем судить, — очень высокая ставка держится долго, но инфляцию не удается победить. Значит, она, скорее всего, выше официальных цифр.

Люди жалуются, что они теряют в покупательной способности, и ждут индексаций от властей, которые соответствовали хотя бы как-то этому всему. Допустим, 10 процентов индексации — это было бы что-то, но им индексируют оклады или заработки по всем этим надбавками в лучшем случае на 4 процента. И бюджетники интегрально — самая потерявшая в реальных доходах в последние годы группа, потому что инфляция скакнула, а им всë это дело не доиндексировали, ориентируясь только на плановые цифры от ЦБ и Минэкономики, то есть их доходная корзина сжималась. Мне кажется, это очевидный эффект. Многие ждали индексации, например, с 1 октября. Сейчас в связи с новым бюджетом стоит вопрос об индексации с 1 января. Они чувствуют, что ждали какой-то прибавки, потому что цены резко выросли, но прибавки не будет. Возможно, это коррелирует с частотой появления этих роликов.

Марфа Смирнова: Мне интересно, кто следующий? Какой-то есть прогноз?

Владимир Милов: Военные. В бюджете, который внесен в Госдуму, сокращаются расходы на выплату персоналу Минобороны. У меня здесь не до конца подтвержденная информация, но я вижу, что с 1 октября очень много информации в соцсетях о том, что не провели индексацию в 4 процента, которую обещали. Это видно и по довольствию военнослужащих, и по военным пенсиям. Явно она будет меньше с 1 января, чем реальный рост цен. Явно у них нет денег для того, чтобы военным платить денежное довольствие в значимом масштабе. Все военные бюджеты направляются прежде всего на ВПК и на производство оружия. Выплаты военнослужащим остаются нелюбимой Золушкой в этой ситуации. Все, кто так или иначе зависим от бюджета, будут страдать от неспособности правительства индексировать расходы.

Марфа Смирнова: Это интересный момент. Вы имеете в виду, что выплаты будут урезать только сотрудникам Минобороны или военнослужащим, которые находятся на фронте? Или тем, кто собирается подписать контракт?

Владимир Милов: Вся эта группировка. У нас дискуссия по поводу военных выплат фокусировались в последние годы только вокруг этого узкого направления — единовременная выплата за подписание контракта.

Марфа Смирнова: Это понятно, потому что это и есть главный пиар-ход. Люди подписывают контракт за 3 миллиона.

Владимир Милов: У людей, которые там находятся, ежемесячное денежное довольствие — это минимум 195 тысяч, но дальше оно индексируется в зависимости от разных надбавок. Из-за высокой инфляции покупательная способность этих регулярных выплат очень сильно снижается. Вот эти 3–4 миллиона, которые платят, — многие даже не могут себе представить, насколько быстро это всë профукивается. У нас сформировалась сейчас целая индустрия, как вытягивать эти легкие деньги из получивших их по бонусам за подписание контракта. Тут же вокруг них начинает виться рой всяких людей с интересными предложениями: «Купите это, купите то». И эти 3–4 миллиона быстро исчезают. Сейчас идет большая дискуссия по поводу того, сколько составляет эта группировка. Путин считает, что 700 тысяч. Я думаю, что, скорее, не больше полумиллиона. Эта группировка находится на оккупированной территории Украины, и речь идет о довольствии им.

В бюджете 2026 года они заложили больше 1,8 триллиона рублей на выплаты персоналу, а в этом бюджете они закладывают 1,55 триллиона рублей, то есть довольно заметное сокращение. Платить они будут меньше. В целом видно, что это одна из вещей, на которые тоже жалуются участники войны: что индексации давно не идут, что всю инфляцию они пропустили и недоиндексированность этих выплат большая. Как ни парадоксально, при больших военных расходах те военные, которые в Украине находятся, будут сильно терять в покупательной способности.

Марфа Смирнова: Я активно слежу за этой темой и сама общаюсь с бывшими военнослужащими, которые рассказывают о том, что все деньги у них остаются на фронте. Они даже не успевают покрыть свои пресловутые кредиты или отправить маме.

Еще была недавно новость, на которую я обратила внимание: очень сильно сократили региональные «гробовые», которые сначала измерялись миллионами, а теперь в некоторых регионах их сократили в 50 раз, то есть очень существенно.

Владимир Милов: Это неизбежное следствие той дыры, которая формируется в региональных бюджетах. Называли цифры по этому году: они ждут 2 триллиона рублей консолидированного дефицита бюджетов субъектов, и это не считая федерального дефицита. При этом у них идет большая ругань с Минфином по поводу того, что, когда регионам нечем свести концы с концами, они начинают брать коммерческие кредиты по бешеным ставкам, что еще увеличивает дефицит. Это не бином Ньютона, а вполне ожидаемая история, что они начнут резать не только «гробовые», некоторые регионы в последнее время активно начали резать и выплаты по контракту. «Гробовые» — более тихая история, она, как правило, замалчивается, не получает большого пиара, и люди просто по факту выясняют, что им теперь выдают меньше, чем они рассчитывали. Да, эта лавина будет нарастать, потому что у регионов денег нет и нечем свести концы с концами. Конечно, они будут это всë резать и уже активно это делают.

Марфа Смирнова: Я активно слежу за нашим ВПК и за новостями, которые связаны, например, с производством реактивных дронов. Специально для вас выписала: по сообщениям ВСУ, в сентябре Россия применила по территории Украины 3,2 тысячи реактивных дронов. Средняя стоимость где-то 150 тысяч долларов. Эти 150 тысяч долларов мы умножаем на 3,2 тысячи, и получается довольно большая сумма. Параллельно мы видим, что количество подземных этажей в специализированной зоне в Алабуге тоже увеличивается. Этих дронов делают всë больше и больше. Денег, во всяком случае чисто внешне, с точки зрения производства оружия точно становится больше и вливается больше. И на фоне этого разговоры о том, что все затянули пояса, всë совсем плохо и экономика рушится, не бьется с происходящим.

Владимир Милов: Если выделить отдельно дроны и больше ничего не рассматривать, то на дроны хватает денег. Плохая новость здесь состоит в том, что дроны — это действительно дешевая история, очень прибыльная и очень примитивная с технологической точки зрения. Это не какая-то сложнокомпонентная штука, для которой по всему миру надо технологии собирать в обход санкций и так далее. Они могут делать много дронов довольно дешево. В этом плане у них деньги есть. Но основные деньги-то в ВПК идут не туда.

Если взглянуть на последние пять лет, что у них произошло? Примерно треть бюджета на военно-промышленный комплекс шла в авиацию, которая вся сидит в убытках. Причем вы можете посмотреть всë в открытом доступе. И ОАК, и «Вертолеты России», «Двигателестроительная корпорация» — там мало того, что все в убытках, у них еще идут постоянные суды с поставщиками, где выясняется, какой там дикий масштаб неплатежей. Их собственные военные генералы всë время выступают публично и говорят: «У нас денег нет. Если мы небольшую операционную прибыль и зарабатываем, она вся съедается дикими процентами по кредитам». Они получают аванс от государства в размере 30–50 процентов, а на остальное им надо кредитоваться, и у них на это денег нет.

Впервые с 2022 года официально, по данным Росстата, в августе зафиксировано снижение производства и падение выпуска боевой техники. Это так называемые «прочие транспортные средства», куда входят все танки, самолеты и БМП. Кстати говоря, ракеты с дронами тоже, но с дронами ситуация получше.

Марфа Смирнова: Тут можно с военной точки зрения очень просто объяснить: у нас война переместилась с земли в небо.

Владимир Милов: Если выделить дроны, то там действительно экономическая ситуация очень хорошая, и стоит это дешево. Весь этот российский ВПК, если хотите, превращается в хуситов. Те огромные деньги, которые тратятся и были истрачены за эти годы на поддержание большой военно-промышленной базы с авиацией, боевой техникой и так далее, — вот там все плохо. Там отрицательная или в лучшем случае нулевая рентабельность, огромные долги, нет возможности для модернизации оборудования и так далее. Об этом рассказывают сами руководители российского ВПК. Мне не кажется, что выделять здесь одну историю с дронами справедливо. Надо смотреть на весь военно-промышленный комплекс, потому что дела там очень плохи. Если говорить о том, что характер войны, который Россия хочет вести, — это только дроновая война, то на дроны им денег действительно хватит. На самом деле, конечно, армия и ВПК — это гораздо более комплексная и серьезная штука.

Марфа Смирнова: Про мобилизацию, о которой вы тоже говорили. Летом послушала один из ваших эфиров. Были слухи о мобилизации, особенно летом, были заявления Зеленского, западных СМИ и так далее. Вы говорили, что это катастрофический удар именно по экономике. Как вы думаете, вторую волну мобилизации не объявили именно из-за экономических соображений?

Владимир Милов: Да. Из-за этого, собственно, вероятность того, что мобилизация должна была наступить сейчас, я оценивал как невысокую. Я всегда говорил, что нужно смотреть на риск, который с этим связан. Если вы в призывном возрасте находитесь в России и подпадаете под мобилизацию, то лучше найти способ, как от этого скрыться. При этом я, говорил, что считаю вероятность не очень высокой, потому что последствия будут катастрофическими.

Мне кажется, сейчас у Путина возникло несколько дополнительных факторов, которые дают ему надежду, что он сможет добиться какого-то преимущества на поле боя. Это может быть зима с его желанием добить украинскую гражданскую, промышленную и энергетическую инфраструктуру и поставить Украину на колени. Он давно об этом мечтает и сейчас будет это реализовывать. Второе — это подорожавшая нефть. И третье, что мы с вами упоминали, — это резкое потеплевшее к нему отношение Трампа, который уже и санкции снимает. Пока он это рассматривает как факторы, которые могут дать ему преимущество, наверное, мобилизацию отложат в какой-то ящик. Хотя я бы не расслаблялся. Из всех этих опций мобилизация — самая дорогостоящая штука для создания Путину преимущества на фронте. Это действительно создаст большое напряжение на рынке труда в России.

Какая проблема с рынком труда? Огромный дефицит, прежде всего по квалифицированной рабочей силе. Это молодые мужчины 30–40 лет, которых мало в России. Большое население, но дефицит молодых работоспособных мужчин. Это именно та сфера, где есть большое пересечение с рынком квалифицированных профессий. Удар будет по живому, прямо по тем секторам экономики, которым придется на фронт отдавать молодых мужчин, которые нужны на производстве здесь и сейчас. Путин об этом знает, ему много и открыто говорил бизнес: «Не делайте этого. Мобилизация для нас будет абсолютным шоком. Мы первый шок мобилизации 2022 года до сих пор не переварили». Вся инфляция, высокая ставка и дефициты бюджета — во многом отрыжка той ситуации. Это очень тяжелые для них действия с точки зрения экономических последствий.

Думаю, Путин сначала попытается выбрать все другие преимущества, которые, как ему кажется, у него есть: бомбардировки украинской инфраструктуры, дорогая нефть, помощь Трампа. Мобилизация, скорее всего, — это фол последней надежды. Она придет, когда он будет думать, что других козырей у него не осталось.

Марфа Смирнова: Вы говорите, что оценивали возможность новой мобилизации как минимальную. Те же уважаемые западные СМИ, например Bloomberg, называли какие-то конкретные цифры в 300 тысяч или 400 тысяч которых призовут по новой мобилизации. Это причина экономическая, и как будто бы она лежит на поверхности. И мне странно, что западные журналисты могут это проигнорировать или не замечать.

Владимир Милов: На Западе в целом очень поверхностное представление о том, что у нас происходит. Это представление формируется за счет частоты некоего шума, который происходит где-то в прессе или в аналитическом сообществе. Как это все работает? Пресса публикует статьи с громкими заголовками: «В России готовится мобилизация». Дальше работают так называемые think tank, экспертные центры, которые пишут аналитические доклады. Пишут они их по мотивам всë  той же прессы. Я вынужден сказать: посмотрите, кто там работает. Центр Карнеги в Берлине или Центр стратегических комплексных исследований в Вашингтоне — там огромное количество недавно приехавших выходцев из России, которые тиражируют всë то же, что мы в медиа обсуждаем. Через пару недель это становится оценкой западных разведок. Что-то в СМИ сказали, написали наши с вами соотечественники недавние, и дальше это попало в доклады разведок. Что они говорили и что потом стало? Я борюсь с этим, как могу, но оценки часто очень поверхностные.